А утром к взводу Павла наконец переправили долгожданное пополнение. Через связного в штаб поступили сведения, что противоположный край оврага почти чист, ночью кто-то из пришлых снайперов сильно проредил врага. Пашкин комбат, быстро согласовав со штабом полка, решил, что грех упускать такой случай, и, приказав пополнить боевое охранение, прислал в подмогу сводный взвод — два отделения да с ними три ручных пулемёта.
Под утро, под прикрытием нашей с Саяном снайперской поддержки, Пашка повёл бойцов в атаку. В этот раз обошлись без криков «ура», без молодецкого посвиста — ударили тихо и споро, как умелая штурмовая группа. Перемахнули через овраг, забросали уцелевшие пулемётные гнёзда гранатами, быстро выбили из траншей остатки немцев. Сопротивления те почти не оказали — ночью мы изрядно проредили их гарнизон, оглушили и обескровили. Только троих из новеньких всё же достал затаившийся немец из укрытий. Погибших оттащили вниз, наскоро похоронили в общей могиле, совсем не первой здесь. Пашка после боя долго молчал, глядя на холмики, что бугрились на дне оврага. Не зря парни головы сложили, другая сторона оврага тоже теперь была наша.
— Потом пирамидки со звездой поставим, как положено! — проговорил сержант. — Не зря парни головы сложили, та сторона оврага теперь наша!
Пашку, хоть он и был всего сержантом, оставили временно командовать обновленным взводом. Временное, как водится на войне, легко могло стать постоянным. Обещали подкинуть еще пару станковых пулемётов да ящики с патронами. Немецкий блиндаж расчистили от трупов, и там Пашка устроил себе настоящий штаб. Ходил довольный, сиял, как начищенный самовар.
— Ну, Лёха, ну спасибо тебе, — тряс он мою руку. — А то совсем мы засиделись на той стороне, взвод мой таял да усыхал день ото дня. А ты пришёл — и сдвинулось дело с мёртвой точки. Как фамилия-то твоя, снайпер? На всю жизнь запомню, а после победы сведу тебя в пивнушку, как будешь у нас в Москве. Там такое пиво — с лещиками, для души!
— Сотников, — ответил я. — А кличут меня по-разному. Наши — Скрипачом. Немцы — Призраком Сталинграда.
— Запомню, — закивал Пашка, не выпуская моей руки. А потом вдруг накрыл свое запястье ладонью. — Слышь, Скрипач. Давай махнёмся. Не глядя. На память.
Был такой фронтовой обычай — меняться часами на память, и вправду не глядя, чтоб не торговаться и выгоды не считать. Он не видел, какие у меня под рукавом часы, а я — какие у него.
— А давай, — тут же согласился я.
Часы у меня были кировские довоенные, грубые да массивные. Ванька, бывало, посмеивался: такими и сахар колоть впору, а ежели фриц неожиданно навалится — можно вместо кастета по зубам приложить. Зато надёжные, как и всё советское: время показывали точно, и, коли не забывал подзаводить, не останавливались никогда. Одна беда — тикали громко. На вылазках, в ночной тишине, мне всё мерещилось, что враг за версту слышит этот стук двигающейся по кругу стрелки. Вот и настала пора с ними расстаться.
Пашка стянул со своего запястья часы. Оказались трофейные, немецкие — аккуратные такие, на металлическом браслете с платиновым блеском. А на циферблате и стрелках — зеленоватые светящиеся точки, метки со светомассой, что тлели в темноте.
— Держи, носи, — протянул Пашка. — С немецкого гауптмана самолично снял. Послужат тебе верой и правдой.
Я повертел часы в руках. С такими метками бдить ночью одно удовольствие — можно время глянуть, не чиркая ни спичкой, ни зажигалкой, не выдавая себя огоньком. Только под рукавом держать придётся, чтоб свечение не выдало или накладку вроде широкой манжеты сшить. На крышке корпуса были выцарапаны чужие инициалы да дата — «Gott mit uns — 1941». Что означало: «С нами Бог».
Пашка, заметив мой взгляд, хмыкнул:
— А у них, у гадов, и на пряжках ремней так же написано: «С нами Бог», так вот эту тарабарщину мне перевели. Сам видал. С Богом, вишь, идут, а сами баб да детишек стреляют, сволочи.
— Был, стало быть, с ними, — усмехнулся я, надевая часы. — Поглядим, с кем он теперь.
Я отдал Пашке свои часы. Тот покрутил, поднёс к уху.
— О, а эти сразу видать — нашенские, — ухмыльнулся он. — Такими я и гвозди заколачивать смогу, как нормальную позицию займём да блиндаж ладить станем.
Бойцы, услышав нас, рассмеялись.
Вот в такие минуты, в короткое затишье меж боями, и отдыхала душа. Можно было присесть, перекинуться шуткой-другой, поблагодарить друг друга, потолковать о своём. Цена этим минутам была особая — потому что назавтра, а то и через час, кого-то из нас уже могло не стать. По той шутке или любимой поговорке может, и будешь после вспоминать человека ещё много лет.
Разговорились. Молоденький боец, Гриша, достал из кармана истёртый на сгибах листок — переписанные от руки стихи. Стал читать. Я узнал их с первой строки, это было легендарное произведение Симонова «Жди меня, и я вернусь». И читал, и фильм видел, «там» еще.
В той, прежней моей жизни эти слова давно стали памятником войне. А здесь их передавали из уст в уста, если не повезло услышать по радио или прочесть в газете, носили на листке, сложенном вчетверо и спрятанном у самого сердца.
— Невесте берегу, — смущённо сказал Гриша, пряча листок. — Свидимся — отдам. Ведь… словно про неё и писано. Она у меня…
— Свидитесь, — сказал я твёрдо. — Непременно свидитесь.
Помолчали. Где-то за оврагом ухала артиллерия, в небе натужно гудели самолёты. А здесь, в отбитом у врага блиндаже, стало на минуту тихо.
Я обвёл этих молодых парней взглядом. Голодные, серые от недосыпа, с потрескавшимися губами, с землёй и чужой кровью под ногтями, они смотрели друг на друга и туда, за горизонт, с решимостью и твёрдостью. И каждый здесь готов был сложить голову за товарища, за Родину, за Сталинград. Вот почему немцу здесь не пройти. Боеприпасов и провианта у нас меньше, чем у немцев, а вот люди… эти ребята уже всё для себя решили: за ними Волга, за Волгой дом, и отступать больше некуда.
Новый командир гарнизона дома Потапова, старший лейтенант Прохоров, взялся за дело рьяно. Первым делом построил весь личный состав — кроме караульных — в основном зале. Заложив руки за спину на генеральский манер, прошёлся вдоль строя, оглядел всех придирчиво.
— Что за вид? Почему выглядите как портовые грузчики? Привести форму в порядок, сапоги почистить.
— Так я ж, товарищ командир, — пробормотал Ванька, — каждый божий день чистил, трофейной немецкой ваксой, по три раза на дню. Но все без толку… Раз прошелся по битой штукатурке и все, начинай сначала.
— Красноармеец должен иметь опрятный вид. Для вас что, устав не писан? И представляйтесь, когда к командиру обращаетесь. Я вас ещё не запомнил.
— Морячок, — брякнул Ванька и тут же поправился: — Красноармеец Семибородов.
— Морячок, Леший, и как там снайпера своего называете? Скрипач? — Прохоров обвёл строй взглядом. — Вы что, банда? Что за воровской жаргон? Я в подразделении Красной армии нахожусь или в лагерном бараке? Клички да прозвища. В общем так… обращаться ко мне и между собой только как положено, по званию да фамилии. Ясно?
Бойцы потупились. С Потаповым всё было слажено, по-человечески, а этот с порога не вписывался — будто шестерёнка не от той машины затесалась. Теперь весь механизм трещать и скрипеть начал. Непонятно, что раньше будет — механизм заклинит или у шестеренки зубья отлетят?..
Прохоров заметил на ящике у стены стопку немецких листовок. Поднял одну, повертел. На листовке намалёвана была карта: на бескрайних просторах будущей германской империи — крохотный городок на Волге, Сталинград, а в него воткнуто остриё громадного кинжала со свастикой на рукояти. Дескать, падение города неминуемо, и нечего тягаться с этакой силищей.
— Это что ещё за дрянь? — нахмурился Прохоров. — Почему на боевой позиции хранится?
— Так это, товарищ командир, на подтирку, — смущённо крякнул в кулак Коровин. — Газет-то не хватает. «Красную звезду», что доставляют, до дыр зачитываем — статейки, стихи вырезаем, перечитываем. А этой вот макулатурой, прощения просим, нужду справляем. Её-то и не жалко. Используем по прямому назначению, так сказать.
— Листовки уничтожить, — приказал Прохоров.
— Так мы их и уничтожаем, — серьёзно подтвердил Ванька. — Только не враз. А по мере надобности. Когда до ветру ходим. И, можно сказать, унижаем при этом врага самым непотребным образом.
Строй сдавленно хрюкнул.
— Молчать! — рявкнул Прохоров. — Развели балаган.
Он повернулся к старшине.
— Коровин. Заведите журнал — ну, или тетрадь, что найдётся. Будете фиксировать настроение бойцов, наличие жалоб, примеры героизма. Политическую сознательность отражать.
— А это для чего ж такое? — удивился Коровин.
— Так нужно, — отчеканил Прохоров. — Командир обязан знать, чем живёт его подразделение, и доводить до сведения вышестоящих. Это вам не игрушки.
— Давайте уж тогда и графу заведём, — невинно предложил Ванька, — кто насколько фрицев ненавидит. Ежели так, средне, — то полста очков. А ежели совсем, до зубовного скрежета, что ни спать, ни есть — то все сто десять.
— Это ещё зачем? — насупился Прохоров.
— Так для отчётности же, товарищ командир. Чтоб начальство знало: ненависть к врагу в подразделении растёт и крепнет согласно руководящей линии командования.
— Ага, — поддакнул Леший, пряча усмешку. — И ещё графу: кто сколько вшей за день поймал. Вша — она ить тот же фашист. Кровушку нашу пьёт, спать не даёт, и давить её — самое милое дело. Чем не показатель боевого духа?
Строй давился смехом — кто в кулак, кто, отвернувшись, в плечо соседу.
— Я смотрю, шутки шутить любите, — недобро проговорил Прохоров. — Ничего. Я вас живо в чувство приведу. Будете у меня устав наизусть зубрить.
Он достал из планшета книжицу — невзрачную и потёртую, с чёрно-белой звездой на обложке, серпом и молотом в середине звезды и заголовком: «Боевой устав пехоты РККА».
— Коровин, возьмите. Изучать с личным составом будете. Я лично проверю знания.
— Да когда ж изучать-то, товарищ командир? — вздохнул старшина. — Не школяры, чай. Нам бы отоспаться меж атаками. Дом большой, людей мало, в карауле, сами видите, круглые сутки стоим, чтоб все подходы прикрыть.
— Сила бойца начинается со знания основ, — отрезал Прохоров. — А основа — устав.
А потом важно добавил в рифму:
— Неси службу по уставу, завоюешь честь и славу!
Ванька глядя в сторону, тихо пробормотал, так чтобы старший лейтенант не услышал:
— По уставу будешь жить, задолбаешься служить!
Тем временем Коровин повертел книжицу в руках, вздохнул сокрушённо.
— Боязно мне её бойцам отдавать, товарищ командир.
— Это ещё почему? — прищурился Прохоров.
— Дак ведь листовки вы спалить велели, — кивнул он на ящик. — А ну как газеты подвезти забудут? — Коровин скорбно покосился на устав. — Тогда ж на эту книжицу первым делом и поглядят, когда до ветру…
Бойцы прыснули. А Прохоров побагровел, не сразу и нашёлся. Краснота эта страшно не шла к его худому лицу.
— Молчать! Эта книга выпущена Народным комиссариатом обороны! Она для бойца священна! Лично отвечаете за её сохранность, старшина!
Коровин вытянулся, спрятал улыбку в усы. Не понял командир, что старшина шутит — в самом деле на печатный устав никто из умственно нормальных бойцов не покусится.
— Сберегу как зеницу ока!
Прохоров ещё раз прошёлся вдоль строя, выискивая, какое нужно сделать замечание, да не нашёл — бойцы стояли смирно, с серьёзными лицами, только у иных в глазах плясали бесенята.
— Разойтись, — буркнул он, наконец.
Бойцы разошлись, и по углам ещё долго слышались сдавленные смешки да перешёптывания.
— Да робята, намучимся мы с этим малахольным! Одно слово — Барчук! — почесав в затылке, изрёк Семибородов.
— Хотя с другой стороны, Командир-то не злодей, нет, — шептались Кузьма схудым Сашком. — По-своему даже старается. Беда в другом — он своим штабным аршином лямку передовой мерит, а здесь, где смерть в каждом окне маячит, свой счёт и своя правда. Уставом её не пропишешь.
— Притрётся — поймёт, — пробасил Кузьма. — А не поймёт — война научит. Она всех учит, да только плату за уроки берёт, сволота, несоразмерную. Ели не поймет, в расход спишется! Была проблема, раз и нет ее!
Закончив показательный разнос, Прохоров потребовал, чтоб ему отвели отдельную комнату — командиру не пристало ютиться со всеми.
— Однако ж, угол-то могём, — сказал Кузьма, а Леший что-то пробурчал про барские замашки, но никто, вроде бы, не услышал толком.
Бойцы переглянулись и с торжественными лицами повели командира в угол дома.
Угол этот был, прямо скажем, не из лучших. Вечный сквозняк гулял по нему, с потолка сыпалась кирпичная пыль, а вместо двери висела трофейная немецкая плащ-палатка с угловатым оскольчатым зелёно-бурым рисунком. Зато никого вокруг — уединение, как раз для командирских дум.
— Вот, товарищ командир, — серьёзно доложил Коровин. — Лучший угол в доме. До вас тут лейтенант Потапов квартировал. Почётное, можно сказать, место. По наследству переходит.
Прохоров остался доволен. Поставил планшет на пыльный ящик, разложил бумаги, приготовился что-то писать.
Но не прошло и нескольких минут, как с немецкой стороны хлопнул одиночный выстрел. Пуля чиркнула в стену над головой старшего лейтенанта, выбив кирпичную крошку. Прохоров подскочил, выронил карандаш и пулей вылетел из закутка.
— Почему не предупредили, что окно простреливается⁈
— Так это ж ясное дело, товарищ командир, — невозмутимо пожал плечами Коровин. — Любое окно здесь простреливается. На передовой иначе и не бывает.
Но Прохоров никак не мог бы признать, что сам до этого не додумался, и потому упорствовал:
— А это? Отчего не сказали особо?
— Дак забыл, — старшина почесал в затылке. — Немец этот угол ещё третьего дня пристрелял. Снайпер у него там сидит, сторожит. Но зато место тихое. А лейтенант Потапов, дай бог здоровья, он ничего не боялся. Главное — не в рост ходить, а на кукурках. Неужто вы, товарищ командир, забоитесь?
— Что мне ваш Потапов, — буркнул Прохоров, отряхивая с плеч пыль. — Не подходит мне эта комната.
— Воля ваша, — развёл руками Коровин. — Тогда уж в общий зал, к бойцам, в общую кашу. Только там тесновато, вповалку спим.
Прошли в общий зал.
— А здесь не простреливается? — опасливо поинтересовался старший лейтенант.
— Да нет, что вы. Окна на нашу сторону глядят, вы ж сами видали. Разве что осколок иной раз залетит.
— Какой ещё осколок? — насторожился Прохоров.
— Ну, когда немец миной или снарядом по нашим окопам кладёт, бывает, долетает до окон, а тут на излете в стену и ударяет. Редко, но бывает, ага. Так что и там не зевай. Я б на вашем месте, товарищ командир, заранее тренировочку-другую провёл.
— Какую ещё тренировку?
— А чуть что — мордой в пыль, руки на затылок, пузом к полу. Оно хоть и не красиво выглядит, зато живой. А ещё лучше — змейкой в щель забиться.
Бойцы отворачивались, давили улыбки. Прохоров побагровел.
— Пузом к полу, говорите? — Прохоров выпрямился, заложил руки за спину. — Вот оно, ваше понятие о воинской доблести. Боец Красной армии не в щели прятаться должен, а врага бить, не щадя живота. Стойкость и мужество — вот что отличает солдата от труса. А вы — «змейкой», «в пыль»…
Договорить он не успел. В оконном проёме с грохотом обрушилось что-то тяжёлое, в стороны щедро сыпануло крошкой. Бойцы и ухом не повели, а Прохоров рухнул на пол как подкошенный — мордой в пыль, пузом к полу, в кирпичную крошку да штукатурную пыль. Все, как полагается. Можно считать, что тренировка удалась.
— Вот, — одобрительно заметил Коровин, подкручивая ус. — Мордой в пыль легли правильно. Тело-то само поняло, раньше головы.
Прохоров поднялся, отряхиваясь, красный, как рак.
— Это… что было?
— Да кирпич, поди, обвалился, — пожал плечами Коровин. — Дом-то изрядно потрепанный уж боевыми действиями, так сыплется иной раз.
— А вы почему не упали?
— Так мы уж научились, товарищ командир — кирпичик от осколка на слух отличаем, это дело наживное. Да и в книжицах умных, коли память не врёт, сказано: указания надлежит применять, строго сообразуясь с обстановкой. Вот и сообразуемся. Обстановка нынче такая: как рядом хлопнуло — мордой в пыль. Оно, я ж и говорил, вам тренировка. Всё, выходит, польза, ежели не забывать, что из чего.
Прохоров открыл было рот, да так и не нашёлся, что ответить. Крыть было нечем — его же оружием и побили.
Прохоров поджал губы и направился в общий зал — устраиваться.
А наверху, на перекрытии, затаив дыхание и придерживая наготове второй кирпич, лежал довольный Леший. Поймав взгляд Коровина, он подмигнул и одними губами произнёс: «Для тренировочки, так сказать».
Старшина же поскорее отвернулся, чтобы не рассмеяться.
Командир их новый всё ещё путал осторожность с трусостью. На передовой это лечилось быстро. А пока бойцы привечали его единственным доступным манером — подначкой. Не со зла, конечно, но так у солдата заведено: покуда над тобой посмеиваются — ещё есть надежда стать своим, а перестали смеяться — значит, считай, уже списали со счетов.