Мы с Саяном решили не идти напрямую, а заложили по темноте большой крюк, чтобы не напороться на немцев. Как говорится: нормальные герои всегда идут в обход. В этом городе шла борьба за каждый дом, за каждую пядь земли. Я выбрал путь, где было побольше низин, развалин, да вообще любых укрытий. Хотелось обойти штаб Лангенау с тыла — после нашей с Красновым и Федотовым вылазки и похищения курьера, охрану там наверняка усилили, и так просто к самому полковнику не подобраться. А заодно я думал разведать дальние подступы, прощупать, что да как.

Двинулись в сторону Мамаева кургана. Полночи пробирались — где ползком, где согнувшись в три погибели, — пока не уперлись в овраг. Широкий и глубокий, промытый вешними водами, заросший бурьяном и кустарником.

Была мыслишка спуститься на дно да пройти понизу. Но я отбросил её.

— Нельзя туда, — помотал тут же головой Саян, будто прочитав мои мысли. — Это как тропа звериная. На такой тропе охотник дичь и поджидает.

— Согласен, будет на краю пулемётное гнездо или «секрет» — и поминай как звали, — кивнул я и сверился с картой при свете луны.

То тут, то там грохотала канонада. Где-то совсем близко строчил пулемёт. Наши ли, немцы — не разобрать.

— Ждём утра, — скомандовал я. — Устроимся на ночлег.

Мы забились в какую-то нору — должно быть, остатки блиндажа, разрушенного снарядом. Спали по очереди, да и то вполглаза.

А утром началось. Со стороны переправы донеслись разрывы — наши, видно, пытались подтянуть подкрепление через Волгу. Ухали орудия со стороны Мамаева кургана. И где-то совсем рядом застрочил пулемёт.

Я прислушался. Бил он неторопливо и с расстановкой: та-та-та… та-та-та. Не захлёбывался скороговоркой, как немецкий МГ, что строчит так часто. Иногда кажется, что отдельных выстрелов не различишь — сплошной треск, будто полотно рвут. Нет, этот выговаривал каждую пулю отдельно. Получается, что это «Дегтярёв» наш, ручной, с диском-блином сверху.

— Там наши сидят, — кивнул я.

Мы прошли вдоль оврага, прячась в зарослях. Заметили вскоре, как у склона мелькали красноармейцы. Надо было как-то подать им знак, чтоб не приняли за немцев да не срезали сгоряча.

— Э-эй, ребята! — крикнул я вполголоса. — Свои! Не стреляйте!

Бойцы всполошились, повернулись в нашу сторону, вскинули оружие.

— А ну, выходи, кто там! Руки подними! — крикнул старший.

— Идём, идём. Только не шмальните с испугу.

— А ты не боись за нас. Дай на рожу твою сначала поглядеть.

С поднятыми руками мы вышли к окопам. Окопами, правда, это и назвать было трудно — узкие траншеи, наспех вырытые, кое-как укреплённые. На склоне оврага темнел вход в блиндаж.

— И впрямь наши, — воскликнул сержант с автоматом наперевес. — Особливо вон тот, бурят или калмык, — немец из него как из меня балерина. Кхе!

— А я что говорил? — хмыкнул его сосед. — Наши это.

— Как вы тут, ребята? — спросил я.

— Держим эту сторону оврага, — сообщил сержант. — Да вот снайпер немецкий нас затерроризировал, сука такая. Не даёт носа высунуть, пулемётчиков всех повыбил. На пулемёт уж стрелков обычных ставим. Давайте-ка вниз, в траншею, поживее, а то, не ровён час, выйдет на охоту курвин сын. Пока стоим тут, разговариваем с вами.

Мы спустились, пригнулись.

— Сколько вас тут? — спросил я.

— Да немного. Человек десять осталось, — невесело ответил сержант. — Дальше ещё отделение, а выше по оврагу — немецкий блиндаж. Стоим, держим. Тут проход через овраг узкий, оравой не попрут — вот и держим. А немцы окопались чуть выше напротив, вон там, наступать, видать, приказа им нет. Или, может, думают, что нас тут целый взвод окопался.

Он оглядел мою винтовку с оптикой.

— А ты, гляжу, снайпер?

— Есть такое дело, — кивнул я.

— Пашка я, — сержант протянул руку.

— Лёшка, — ответил я, пожимая.

— А этот что, по-русски ни бельмеса? — кивнул он на Саяна.

— Ещё как бельмеса.

Саян кашлянул, степенно протянул руку, поздоровался с сержантом и с бойцами, что были поблизости.

— Слушай, Лёха, — Пашка понизил голос. — Подсоби со снайпером, сними его, гада. Всю кровь из нас выпил, сил нет. Жаль, вас не два стрелка — они ж обычно парой ходят.

— А он и есть второй, — кивнул я на Саяна. — Бьёт метко.

— Это где ж у него прицел? — усомнился сержант, косясь на моего неказистого напарника.

— Через трубочку не люблю, — спокойно отозвался Саян. — Глаз от неё ленивый делается. Я и так вижу.

Я достал бинокль, но Пашка замахал рукой.

— Э, нет, с этим не высовывайся. На-ка лучше.

И он сунул мне окопный перископ — лёгкую трубку с зеркальцами внутри. Невеликая, вроде бы, хитрость: глядишь в нижний окуляр, а видишь то, что наверху. Зато компактна, легка, в подсумке умещается.

Я стал наблюдать. Немцы действительно засели на той стороне оврага. Разглядел у них в окопах пулемётное гнездо. Снять бы пулемётчиков, да они наверняка под прикрытием снайпера. Сперва надо его убрать, а уж потом…

Гляжу на немецкие позиции — заросли, кусты, рытвины, воронки. Всё это работает как маскировка, им на руку, толком ничего не разобрать. И вдруг из немецкой траншеи медленно поднимается краешек офицерской фуражки. Медленно-медленно ползет над земляным бруствером. Вот уже видна светлая эмблема. Застыла. Потом так же медленно опускается.

Старый трюк. Это снайпер или его помощник проверяют, такие ли меткие наши ребята, выманивают на выстрел пустой фуражкой. Только я на это не куплюсь. Раз он этот фокус проворачивает, значит, либо уже вышел на охоту, либо вот-вот выйдет. Вопрос — где этот гад засел.

Низкие кусты, сухой бурьян, бодыли пожухлой травы — всё это его отлично скрывает. Он может быть где угодно: хоть в метре от фуражки, хоть в полусотне шагов. Фуражка тем временем уже пропала. Я убрал трубу.

— Ну, что думаешь, Лёха? — с надеждой посмотрел на меня сержант, неловко отгрызая заусенец на закопченном пальце.

— Похоже, его по вашу душу и прислали.

— Ну а я что говорю? Задолбал, сволочь. Корчикова намедни ночью убил — тот закурил над траншеей, всего-то на миг огонёк вспыхнул. И всё, готов. А днём и вовсе не высунешься.

— Из пулемёта заросли выкашивать не пробовали?

— Да где ж столько патронов набраться-то, Лёха? Не напасёшься.

Я ещё раз прикинул:

— Снайпер выставляет фуражку, провоцирует. Надо сделать вид, что мы поддались.

— Из пулемёта жахнуть? — предложил Пашка.

— Нет. Жалко мне пулемётчика под пулю подставлять. — Я повернулся к хакасу. — Саян, твоя помощь нужна.

— Саян завсегда поможет, — закивал тот.

— Видишь те густые заросли? Идёшь туда, выбираешь позицию, прячешься. Набьёшь плащ-палатку сухой травой — сделаешь куклу, навроде человека. Каску снимешь, положишь рядом, а под нее сидор. — Я повернулся к Пашке. — Браток, битая винтовка у тебя найдётся? Хоть без затвора, любая негодная.

— От убитых осталось, сейчас сыщем, — кивнул Пашка и повернулся к своим: — Кривцов! Принеси тот винтарь, что только на утиль годится!

Один из бойцов мигом принес мосинку с раскуроченной ложей и перекошенным затвором. Протянул мне.

— Вот её, Саян, выставишь рядом с куклой, чтоб издали за снайперку сошла, торчала напоказ. Обмотай еще немного ствол тряпицей, будто в маскировку, и жди рядом с куклой. Как фуражка покажется — бей по ней из своей. А после сразу отползай, да свою винтовку уноси с собой. Битую оставь у куклы — пусть немец думает, что засек стрелка.

— Хорошо удумал, Лёша, — закивал Саян. — А ты сам что, его караулить будешь?

— А я залягу вон в тех кустах, с другого боку. После твоего выстрела немец перенесёт прицел на твою позицию — тут он мне и откроется.

Так и сделали. Я занял свою позицию, Саян свою, оставалось лишь ждать.

В нашу сторону ударили автоматные очереди. На таком расстоянии толку с них мало — больше веток посекли да шелухи за ворот накрошили. Однако не просто так стреляли: среди трескотни автоматов я различил винтовочный хлопок. Снайпер. Маскирует свой выстрел под автоматную пальбу. Грамотный, сволочь.

Но это не баварский Охотник — в этом я был отчего-то уверен. И район не тот, и старый трюк с фуражкой больно прост для него, хитровымудренного.

В ответ ударил наш «дегтярь».

— Тише, ребята, не высовывайтесь, — шепнул я в ту сторону, хотя понимал, что никто не слышит.

А пулемётчик будто услышал — смолк, укрылся в гнезде. А я продолжал наблюдать.

И вот снова осторожно показалась фуражка — на палке ли, на стволе, отсюда не разберёшь. Видимо, провоцирует нашего пулеметчика.

— Ну, теперь твоя очередь, Саян.

Бах!

В стороне и вправду тут же грохнул выстрел — там, где и залёг хакас. Простреленная фуражка слетела. И тут же, почти мгновенно, грянул ответный выстрел с немецкой стороны. Так быстро, что я едва успел засечь. Твою маму… хорошо, если Саян успел отползти.

Зато снайпер себя выдал. Я уловил еле приметную вспышку на дульном срезе — днём её почти не видать, но мой натренированный глаз разглядел. Немец засел в бурьяне, на той стороне оврага, поодаль от фуражки-обманки. Ею, выходит, водил помощник.

Я прижался щекой к прикладу. Замаскировался немец на совесть — ни ствола торчащего, ни шевеления. После выстрела он вряд ли позицию сменил: уверен ведь был, что снял нашего стрелка.

Вот в этой самонадеянности и крылась его погибель.

Прицел я выставил заранее по дальности. Теперь же навёл туда, где блеснула вспышка, и плавно дожал спуск.

Бах!

В кустах что-то дёрнулось. Не убил. Видать, пуля лишь зацепила, бурьян да густая трава могли сбить выстрел. Немец дёрнулся, пополз — и этим себя выдал. Я нажал снова. Выстрел! «Светка» тут же дослала патрон, не надо дергать затвором вручную, — за то я её и ценил.

Бах! — мой третий выстрел, наконец, остановил движение. Всякое шевеление в кустах разом прекратилось.

Я быстро отполз в сторону, снова глянул в трубу. Туда, куда стрелял. Теперь я его разглядел. Немец в камуфляжной накидке уткнулся лицом в траву и не шевелился. Ага. Но праздновать рано. Может, он только ранен и притворился дохлым тушканом?..

Я опять взялся за винтовку, поймал его в прицел и на всякий случай добавил ещё. Видел, как пуля пробила ему загривок — не шелохнулся. Готов, значит.

Тогда сам я отполз спешно вниз — на случай, если снайперов двое. Но всё было тихо.

Я сполз в траншею и, пригибаясь, подбежал к блиндажу. Сержант уже припал к стереотрубе на треноге — досталась она им, как сказал потом Пашка, от недавно убитого артиллерийского наблюдателя.

— А и вправду ж снял ты его, Лёха! — обрадовался Пашка. — Вон он лежит, вижу. Только зачем ещё раз-то по нему пальнул? В дохлятину. Боеприпас тратить…

— Для профилактики, — улыбнулся я. — А Саян где? Не приходил?

Тот ничего не это не ответил. Сердце ёкнуло.

— Саян! — тихо позвал я. — Жив ты? Цел?

Кусты зашуршали, и к нам выполз хакас, в секунду ловко спустился в траншею.

— А чего мне не быть живым? — широко улыбнулся он, и от этого глаза стали щелками. — Это охота. На охоте только плохой охотник гибнет. Хороший слушает землю.

Мы рассмеялись. Отлегло от сердца, жив чертяка.

— Спасибо тебе, Лёха, — сержант крепко пожал мне руку. — От всего нашего взвода горячее комсомольское.

— Взвода? — удивился я. — А где ж командир?

— Эх… — Пашка вздохнул. — Снайпер ведь в первую очередь старших бьёт. Погиб наш командир, третьего дня ещё. Вот и держимся, как умеем, с усеченным остатком взвода.

— Слушай, Павел. А что у немцев на той стороне оврага? — спросил я. — Силы какие, укрепления?

— А бес их разберёт, — пожал плечами Пашка. — С таким количеством бойцов в атаку я не полезу. Да и приказа покидать позицию не было.

— Ясно. А гранаты есть?

— Маленько найдётся. А на что тебе?

— Одолжи пару штук. Ночью к ним сползаю, погляжу, что да как. Может, подарочков оставлю…

Он даже чуть присвистнул.

— Да ради такого хоть все забирай, лишь бы толк вышел.

* * *

Уже под вечер мы спустились в блиндаж, выкопанный в склоне оврага. Бойцы напоили нас водой. Пил я долго, все никак не мог оторваться от котелка.

— Не обессудь, братец… Из угощений, Лёха, у нас одна вода, — развёл руками Пашка. — Сами вторые сутки не евши. Обещали паёк подбросить, да вот уж которую ночь нету.

Я молча достал из вещмешка три банки тушёнки «второго фронта».

— Налетай, ребята.

— Ого! — присвистнул Пашка. — Кучеряво живут снайперы! Консервы мериканские.

— Да это у нас разовая выдача вышла. Подарочек от командования за то, что дом отстояли.

— Какой это дом?

Я махнул в сторону, откуда мы пришли.

— Да во-он там, двухэтажный. Как крепость стоит.

— А-а, слыхал! — оживился Пашка. — Так вы с дома Потапова, что ли? Ну, дела. Спасибо за угощение, братцы.

Фамилия нашего командира, то, что она была им вот так известна, и согрела, и уколола — жив Михаил Андреич, но когда-то ещё вернётся, да и к нам ли. Разогрели банки на окопных свечах. Ели ребята теплую тушенку, тщательно выскребая ложкой и подбирая янтарный жир со стенок банки. Изголодались бойцы.

— Эх, мясцо, — жмурился молоденький боец с перевязанной рукой. — Я уж и вкус позабыл. Все каша да каша, на воде, без соли, а что уж до масла.

Разговорились. Война войной, а живая беседа в землянке грела не хуже тушёнки. Толковали о том, о сём, и хоть лица у всех были усталые да серые от окопной пыли, а духом ребята не падали.

— Слыхали, у заводов с каждым днём всё жарче, — рассказывал Пашка, обсасывая ложку. — Прямо в цехах бьются, у станков, за каждый пролёт. Тракторный, «Баррикады», «Красный Октябрь» — туда немец прёт, там самое пекло.

— А наши что ж, держатся? — спросил молоденький Гриша.

— Держатся, а то как же. На днях, сказывали, через Волгу гвардейцев переправили, тридцать седьмую. Бывшие десантники, теперь стрелковая дивизия. Народ отчаянный, с барж — и сразу в бой, к Мокрой Мечетке. Уж они фрицу дадут прикурить.

— Это хорошо, что гвардия пришла, — кивнул я. — Не отдадим город.

— Не отдадим, — твёрдо сказал Пашка. — Костьми ляжем, а не отдадим. Куда нам отступать — за Волгой для нас земли нет.

— Хорошие слова, — кивнул я.

— Это политрук так сказал, а ему еще кто-то… да все теперь так говорят.

* * *

Взяв с собой две лимонки, мы с Саяном, едва на овраг опустилась глухая ночь, двинулись вдоль склона в сторону немецких позиций. Пробирались осторожно, прячась за зарослями.

— Где-то тут у них должна быть ночлежка… блиндаж, — прошептал я.

Мы залегли, стали наблюдать. Разглядели пулемётное гнездо. Забрались чуть выше, на возвышенность под тень кривого расщепленного тополя — отсюда видна была часть траншей. Дальше, в темноте, маячил часовой.

— Можно стрельнуть, — шепнул я. — Да только в темноте не факт, что попадёшь. А переполошим всех — и дело сорвём. Мелочь всё это, не годится. Нам бы по-крупному…

— Зверя на водопое караулят, — многозначительно проговорил Саян. — Воду искать надо.

— И что, на водопое его стрелять будем? Темень, хоть глаз выколи.

— Когда немец за водой пойдёт — там и поглядим, — сказал хакас.

— Слушай, Саян, а ты голова, — я понял его замысел.

Мы прошли ещё, ступая тихо, чтоб не шуршать кустами. На дне оврага отыскали ручей, сочащуюся из глины воду — она собиралась в тёмную лужу между корней. Днём это место наверняка простреливалось, но ночью тут стояла сплошная чернота. Залегли, стали ждать.

Не прошло и четверти часа, как послышались шаги да бряканье котелков. На склон оврага, поросшего ивняком, выбрался тёмный силуэт. Поскальзываясь, он всё-таки почти привычно спустился к ручью и стал набирать воду.

— Сидим, ждём, — прошептал я.

— Ага, — кивнул напарник.

Немец набрал воды — у него были фляги да несколько котелков, связанных ремешком, — и зашлёпал обратно, вверх по склону, в заросли. Мы же тихонько двинулись следом, держась на расстоянии. У густого куста немец вдруг нырнул в него и куда-то исчез. Как сквозь землю провалился.

— Что за чёрт, — нахмурился я. — Куда он делся?

— Там нора звериная, — авторитетно шепнул охотник.

И тут до меня дошло. Вон оно что. Немцы выкопали в стене оврага землянку, замаскировали вход кустами — там и ночуют, и греются. Хитро устроились.

— Молодец, Саян. Выследил-таки.

В такой темени, без провожатого от «водопоя», вход в землянку нипочём было бы не разглядеть.

— Пускай-ка зверь уснёт, — сказал Саян. — Подождём.

Я с ним согласился. Спешить было некуда — лучше дать немцам угомониться, заснуть покрепче.

Прошёл час, другой. Поодаль, у пулемётного гнезда, копошился пулемётчик. С другой стороны время от времени вспыхивал огонёк — караульный курил, не таясь, злостно нарушая устав караульной службы. Чувствуют, значит, себя в безопасности, сволочи. В глубокой ночи. Ну ничего.

— План такой, Саян, — зашептал я. — Ляжешь здесь. Только сдвинься чуток вправо, чтоб простреливать вход в блиндаж, он за кустами. Я погоню их на тебя, а ты встречай.

— Темно. Метко не выстрелишь, — покачал головой охотник. — Трудно попасть.

— Я подсвечу уж как-нибудь. Правда, не знаю как, ну… по крайней мере постараюсь, — показал я ему гранату.

— Дашь свет — попаду, — кивнул Саян.

— Вот и договорились. Только раньше времени не пали. Мне сперва оттуда ноги унести надо.

— Хорошо, — кивнул хакас, всё поняв без лишних расспросов.

Нравился мне такой напарник: будто успевал уразуметь не только слова мои, а сами мысли. Я оставил ему «Светку» на сохранение. Саян остался при своей винтовке — моей самозарядке он не доверял, чужое оружие на охоте, считай, лишняя беда. А я, с пистолетом за поясом да двумя гранатами в карманах, пополз к блиндажу. С длинной винтовкой у входа в землянку всё одно крутиться несподручно.

Полз медленно, вжимаясь в землю, стараясь не шуршать, чтоб не углядели из пулемётного гнезда или караульный не услышал. Вот я уже близко. Вот раздвигаю кусты — и вижу вход в землянку, завешенный брезентом.

И тут сзади, чуть сбоку, послышались тихие шаги. Чёрт. Видать, караульный пошёл сменщика будить, который проспал, или приспичило ему куда-то. Я вжался в землю, замер. Сейчас всё дело испортит!..

Часовой вдруг остановился — будто что-то почуял. Я и дышать перестал. Под ним хрустнула ветка, он повёл стволом, вгляделся в темень. Долгий, нехороший миг. Потом сделал ещё шаг — и от куста бесшумно отделилась тень. Короткий всхлип, будто клинок входит в плоть, — и тело мягко осело наземь.

Саян. Понял, что часовой мне помешает, — снял без шума ножом. Я переждал малость, дал хакасу уйти обратно на позицию. Скосил глаза — еле разглядел, как силуэт его растаял во тьме, уходя на возвышенность, откуда простреливался вход.

Пора.

Я осторожно протиснулся сквозь кусты — и вот он, вход, завешенный брезентом. Осторожно отодвинул край полога, заглянул. Землянка оказалась большая, с бревенчатой перегородкой, с ящиками. Немцы спали вповалку прямо на полу, кому-то повезло с нарами, сбитыми из обломков досок. Один «истинный ариец» ворочался и чесался от одолевших вшей, что-то бормоча сквозь сон. А у дальней стены кто-то кашлял хрипло и надсадно, будто лёгкие наружу выворачивал. Добить бы тебя, чтоб не мучился… потерпи, за мной не заржавеет.

Тускло горела керосиновая лампа на ящике у входа. Я был в самом логове врага. Немец мог проснуться в любой миг. Сердце так и колотило в рёбра.

Рядом с лампой, у ящика, стояла помятая жестянка, скорее всего, с керосином, с заткнутым тряпкой горлышком. Видно, с неё лампу и доливали. Вот это мне и было нужно.

Я осторожно взял жестянку. Пальцы тут же стали скользкими, перехватив на себя тонкую пленку горючки, и тугая тряпичная затычка поддалась не сразу, зашуршала, заскрипела. Я замер, косясь на спящих. Один немец заворочался на нарах, пробормотал что-то, потом снова затих.

Я плеснул керосином на брезентовый полог у входа, на сухую мешковину, на дощатый порожек. Потихоньку, чтоб не хлюпнуло громко.

Керосин — не бензин, сам факелом не рванёт. Я снял с лампы горячий плафон, поднял фитиль повыше. Пламя дрогнуло, вытянулось коптящим жёлтым язычком. Я поднёс к нему край пропитанной мешковины. Секунду ничего не происходило. Потом ткань нехотя задымила, огонёк пополз по мокрому пятну, набрал силу и пошёл вверх по пологу.

Кто-то из немцев закашлялся во сне. Другой резко сел, ещё не понимая, что стряслось.

Пора!..

Теперь, когда руки были свободны, я выскочил из землянки, разогнул усики у гранат, выдернул чеку у первой лимонки, крепко прижимая рычаг пальцами, и швырнул гранату внутрь. Тут же выхватил вторую, рванул кольцо и послал её следом.

Сдвоенный грохот ударил из землянки. Изнутри полыхнуло, повалил дым, брезент на входе сорвало взрывной волной, он расстелился перед входом и занялся жарким огнем прямо на земле. А следом — крики, многоголосый вой, стоны.

Я метнулся прочь, за складку склона, скатился в промоину, прижался к мокрой земле. Над спиной свистнули пули, посекло кусты, в мою сторону застрочил автомат из траншей. Вот теперь — скорее в темень, на дно оврага, держась склона.

Я пробирался очень быстро, но при этом не поднимал головы, скрючился чуть ли не до самой земли.

Сзади стрекотал пулемёт, срезая ветки. Захлопали выстрелы, послышалось злое «Хальт! Хальт! Шиссен!..» С немецкой стороны взвилась осветительная ракета, повисла, заливая овраг мертвенным белым светом. Часового на моём пути не было — Саян его снял, — но при свете ракеты меня вполне могли достать «случайные зрители». Я нырнул в заросли и вжался в кусты. Отсюда мне было видно, как из дыма бруствера вывалился немец. Там, у горящего блиндажа, вовсю шла работа. Брезент полыхал, и в его свете немцы, что выбрались из дымной норы, метались четкими чёрными тенями. А с возвышенности, из кустов, бил по ним Саян.

Хлопок — и один из спасшихся упал. Второй — и горящий немец, что орал благим матом, заткнулся навсегда. Пауза. Из траншей подоспели караульные, но в суматохе они палили в темноту, наугад, туда, где никого уже не было, а настоящий стрелок лежал выше, в чёрных кустах, и тут же снял очередного фрица, положил, как фигурку-мишень в тире.

Вот и всё. После пяти выстрелов надо заряжать полной обоймой.

— Будет, Саян, будет… уходи, — едва выдохнул я в темноту.

Хакас будто меня услышал, его винтовка затихла, а через пару минут мы встретились с ним на той стороне оврага в условленном месте.

Со стороны блиндажа слышались крики и выстрелы.

— Добрая охота, — в темноте лишь тускло блеснули зубы Саяна в довольной улыбке.