Переночевать я остался у Элеоноры, в скрытой каморке за филёнкой шкафа: хозяйка дала мне ватный матрас, из которого я устроил себе лежанку и, после ночной беготни по немецким тылам, наконец, отоспался и пришёл в себя. Нога к утру хоть и всё ещё ныла, но не распухла и горячей на ощупь не казалась, а значит, воспаления каким-то чудом избежал. Всё это было неудобно, но терпимо, так что уходить я решил следующей ночью, а день предстояло скоротать тут, в чужой квартире.

Утром в стенку шкафа осторожно постучали.

— Алексей. Иди завтракать, — раздался голос хозяйки.

Я выбрался из своего душного укрытия и первым делом глянул на входную дверь.

— Заперта?

— Конечно. Она теперь всегда заперта. — Элеонора вытирала руки полотенцем. — Веришь, до войны я её и не запирала вовсе. А нынче сразу на замок, да ещё и крючок накидываю.

Я умылся над тазом, освежился.

— Садись завтракать, — позвала хозяйка.

Надо же, завтракать… я даже задумался. Слово-то какое домашнее. И хотя вчера мы крепко сцепились, сегодня я решил этим с Элеонорой поделиться.

— Завтрак, — усмехнулся я. — Хорошее слово, домом повеяло. Давненько его не слыхал, у нас сейчас так не говорят.

— А как у вас говорят?

— «Кашу принесли», — пожал я плечами. — Оно ведь не по часам выходит. Раз в день, а если очень повезет, так и два. А то и вовсе ночью, в темноте, чтоб разносчика не скосило шальной очередью или миной не накрыло.

Из комнаты вышел заспанный Славка, потирая кулаком глаз.

— Мам. А этот дядя теперь с нами жить будет?

— Что ты, нет, — всплеснула руками Элеонора, заметно смутившись.

— Жалко, — искренне вздохнул пацан.

Его мать вскинула темную тонкую бровь.

— Это еще почему?

— Ну, он же наш, ты сама говорила.

И мне вдруг показалось, что мальчишка сказал так не только потому, что я — советский воин.

— Не болтай-ка лишнего. — Женщина нахмурилась, чуть смутившись. — Мой руки и марш за стол.

Она положила сыну каши первому, с верхом и погуще, не поскупилась и мне, а себе наскребла по донышку самую малость и села с краю. Потом достала немецкую плитку шоколада, отломила один квадратик, сунула Славке, а остальное завернула и убрала в буфет, про запас.

Я поглядел на её руки, красные и обветренные, с потрескавшейся кожей. Ни под каким шёлком такие руки не спрячешь. Поглядел и на Славкину рубашонку, латаную-перелатанную, зашитую мелким аккуратным стежком.

Вчера я видел шёлк да шоколад, а нынче увидел стойкую женщину, мать, на всё готовую ради малолетнего сына.

Сам же я пока что ел да потихоньку глазел по сторонам. На тумбочке у Эли стоял патефон, у стены громоздился диван с валиками, а в углу молчал радиоприёмник. Молчал он по понятной причине: электричества в доме давно не было, а приемник был. Странно, почему она его не сдала в самом начале войны, как было приказано, но сейчас это вообще не важно. Но кабы не заколоченные да занавешенные окна, я бы решил, что кругом мирная жизнь.

А ведь я в этом времени мирной жизни и не застал. Свалился сразу в самое пекло, и с той поры — окоп, землянка, битый кирпич да враги. И вот сижу на табурете, на кухне, ем кашу с тушёнкой, рядом мальчонка болтает ногами, ложкой звякает. Ощущение ни с чем не сравнимое. На первый взгляд — все как раньше… Будто и нет рядом никакой войны.

Элеонора тем временем взяла пустое ведро, сняла с вешалки пальтишко.

— Пойду за водой.

Я приподнялся было и сел обратно. Нет, нельзя.

— Осторожней там, — только и смог я сказать.

Элеонора усмехнулась краем рта:

— Привычные уже…

* * *

Водоразборная колонка стояла на углу, возле бывшего сквера. Это была старая чугунная тумба, вкопанная в землю, с длинным рычагом: нажимаешь на него руками, тогда она сперва хрипит, плюётся ржавчиной и уж после нехотя даёт воду. На всю округу такая уцелела лишь одна.

Народу возле неё толпилось порядочно. Сгорбленные тётки в платках стояли с вёдрами, судачили о своём, а кто-то даже негромко смеялся. Люди притерпелись ко всему: и к бомбёжкам, и к немцу на улицах, а раз притерпелись, то и смех нет-нет да прорывался, потому что совсем без смеха человек долго жить не может.

Элеонора ещё заранее запахнула пальто потуже, подняла воротник и надвинула платок на самые брови, да только это ей не помогло.

— Гляди-ка, кто пожаловал.

Рябая баба в большом ватнике не по росту подбоченилась и оглядела её с головы до ног.

— Так это ж Элька, — подхватила костлявая, с обветренным лицом.

— Шалава, — прошипела старуха в чёрном платке.

— Шлюха немецкая! — краснолицая молодуха плюнула пришедшей под ноги.

— Чего встала? Чего вылупилась?

— Я не стану отвечать на оскорбления, — Элеонора сжала губы. — Я пришла за водой, и…

— На Волгу иди набирай! — крикнула рябая. — Тебя-то немцы пропустят.

— Так зато её наши не пропустят! — захохотала молодуха.

— Гляньте на неё, вода ей понадобилась! Пущай фрицы тебе воду таскают.

— А ей колонка без надобности, — крикнула молодуха. — У ней своя водокачка есть, немецкая. Качают и качают, качают и качают!

Бабы зашлись недобрым хохотом. Элеонора молчала, опустив голову, и старалась ни на кого не смотреть.

Но тишины так и не установилось, а потом кто-то толкнул её в плечо.

— Проваливай отсюда!

Толкнула одна, толкнула другая. Элеонора не устояла и упала на колени, ведро откатилось, загремело по земле. В грудь ей прилетел камешек, небольшой, но ожгло чувствительно. Ударил несильно, будто бросившая сама испугалась того, что сделала, и силилась замах остановить. Но бабья истерия все росла и росла.

Тут вдруг кто-то стукнул палкой по пустому ведру. Загремело, и бабы разом заозирались.

— Да вы что, озверели⁈

К колонке, припадая на палку, ковылял старик.

— У неё же дитё малое! Дитё!

— А ты, старый, что? Заступничек выискался. — Бабы накинулись на него всей сворой. — Тебе-то что за печаль? Твой, что ли, ребёночек?

— Может, ты к ней тоже в очереди стоишь, дед? Ха-ха!

Досталось и деду: его затолкали, отпихнули от колонки, и он отступил, махнув рукой.

А Элеоноре подняться не давали. Только встанет, кто-нибудь непременно снова пихнёт.

— Хальт! (Стой!) — раздалось за спинами, и следом хлопнул выстрел в воздух.

Бабы будто окаменели.

В горячке они и не приметили, как подошёл немецкий офицер с двумя солдатами. Шинель на нём сидела справно, и весь он смотрелся слишком чистеньким и свежим, будто только вчера прибыл из тыла — или же был помешан на чистоте. Офицер повёл рукой, и бабы, подхватывая вёдра, кинулись врассыпную. Только на отходе прошипели так, чтоб слышала она одна:

— Ничего. Мы тебя ещё у колоночки-то встретим!..

Немец, немолодой, но подтянутый, подошёл, наклонился к осевшей и упиравшейся руками в землю Элеоноре и протянул руку.

Та помедлила и приняла её. Ладонь саднила там, где вчера она сама распорола себе кожу ножницами. Вчера этой рукой она спасла русского снайпера, а нынче её держал немец. Новый, другой.

— Фрау Элеонора, — проговорил он по-немецки. — Майор Карл Шульц был моим товарищем. Вы ведь были с ним… хорошо знакомы, не так ли?

Немецкий Элеонора знала ещё со школы, а при Карле и вовсе наловчилась.

— Да. — Она отряхнула колени. — Он погиб… накануне.

— Я знаю. — Офицер чуть склонил голову. — Разрешите представиться, Гельмут Бреннер.

И тут её царапнула догадка: он ведь назвал её по имени сразу, не спросив и не сверившись, а стало быть, знал, к кому подходит. Уж не шёл ли сюда нарочно?

За ней.

— Опасно нынче ходить такой красивой женщине одной, — не спеша проговорил Бреннер.

Она молчала лишь секунду. Потом что-то изменилось в её взгляде, и она, тоже не торопясь, произнесла в ответ:

— А у меня разве есть выбор?

— Такой женщине нужна защита. — Он посмотрел на неё долгим, значительным взглядом. — Сегодня вечером я зайду. Нам надо поговорить о вашем положении. Да вы не напрягайтесь так, я зайду, как это у вас называется? На чай… и, разумеется, не с пустыми руками.

— Как вам будет угодно, господин офицер.

Эля улыбнулась той улыбкой, которой выучилась ещё при Карле: губы двигались, обнажая жемчужинки зубов, а глаза оставались пустыми.

Бреннер приложил два пальца к фуражке и пошёл прочь, а солдаты двинулись за ним.

Элеонора подняла ведро, подставила под жёлоб и налегла на рычаг, и вода пошла сперва ржавой струёй, потом прозрачной. Очистилась.

Что ж, что бы там ни говорил вчера тот красноармеец Алексей, она оставалась при своём. Каждый сейчас выживает как умеет.

* * *

Вернулась Элеонора с полным ведром, и я сразу приметил грязь на её коленях, пальто и ободранную ладонь.

— Упала?

— Поскользнулась.

Соврала она, даже не моргнув, так же, как врала немцам. Но я понял, что что-то не так.

Славка кинулся к матери и обнял, словно успел соскучиться. Элеонора взъерошила ему макушку и понесла ведро на кухню. И не было ни в этом жесте, ни в том, как она взялась за ручку, ничего такого — а всё-таки казалось, эта женщина только что отдала что-то очень дорогое, просто чтобы вернуться сюда. И ещё с минуту я сидел и думал о том, сколько же стоит в этом городе всего одно ведро воды.

— Вечером у меня будут гости, — обронила она, не оборачиваясь, как бы между прочим. — Извини… так получилось.

* * *

Вечером Прохоров собрал взвод на занятие по политической подготовке. Бойцы сходились в большой зал, кряхтя и переговариваясь вполголоса. Зал этот, просторный, с закопчёнными сводами, служил дому разом и столовой, и спальней, и клубом, тут же и коротали время между обороной и караулами. Сюда и стянулись, рассаживаясь кружком на ящиках да досках, положенных на стопки кирпичей.

Фрицы в последние дни как-то попритихли. Открытых попыток взять дом больше не делали. Только раз, ночью, попробовали подобраться, видно, хотели закидать гранатами, да подорвались на минах — сапёры даром хлеб не ели — и откатились, оставив на подступах исковерканные тела двоих. Коровин, хозяйственная душа, предлагал запросить у командования колючей проволоки и натянуть кое-где, чтоб совсем стало туго подбираться, но с колючкой пришлось пока повременить: полоса перед домом простреливалась хорошо даже ночью, а при осветительных ракетах и подавно. Пока повесишь, большой риск потерять людей.

— Ну чего, товарищ командир, опять про международное положение? — заёрзал Ванька, устраиваясь поудобнее. — Так мы его и без газет знаем. Немец, вон там, в городе, мы тута в доме, остальное нам пока что побоку.

— Отставить, Семибородов. — Прохоров вытащил из планшета газету, сложенную вчетверо, и бережно развернул. — Сегодня разговор особый.

Это была «Красная звезда» от десятого октября 42-го, совсем свежая. Прохоров разгладил её на колене.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР, товарищи. Слушайте все.

И стал читать громко, с расстановкой, после каждого абзаца поднимая глаза на бойцов. Читал про то, что комиссары были нужны в Гражданскую, когда командирам из старых военных специалистов ещё не было полной веры. Про то, что нынешняя война закалила командные кадры и выдвинула целый слой новых командиров, испытанных в боях. И что посему — тут Прохоров чуть возвысил голос — «полностью отпала почва для существования системы военных комиссаров».

— Постановляется, — он повёл пальцем по строчкам, — единоначалие в армии отныне полное. Комиссаров и политруков как институт упраздняют, а взамен вводят заместителей командиров по политической части. И звания политработникам дадут общие, командирские.

Он опустил газету. В зале завозились, закашляли, заскрипели ящиками.

— Это как же понимать, товарищ командир? — первым, ясное дело, встрял Ванька. — Выходит, политруки нам теперь больше не указ?

— Ещё как указ, Семибородов, — проворчал Прохоров. — Ты их не списывай раньше времени. Политработники в армии остаются, только называться будут по-новому да подчиняться командиру, а не как раньше, наравне с ним были. И вот что я вам скажу: ругать их я тут никому не дам. Они все товарищи честные, идейные. Где труднее всего, туда и шли. Легкого пути себе не искали. Тут другое сейчас уяснить нужно: раньше в части было два начальника, командир да комиссар, и у каждого свой спрос. А теперь единоначалие, командир всему голова. И за бой, и за обеспечение, и за всякую нужду, что бойцу потребно — с одного командира полный спрос.

— Вот это по-хозяйски, — степенно кивнул Коровин. — У семи нянек, известно, дитя без глазу. Одна голова нашему хозяйству надобна. Это верно решили.

— А ежели командир ну… того… не особо… — подал голос кто-то из тёмного угла.

— Так и говори, что дурак! — встрял Ванька.

— А на дурака теперь и управа проще, — усмехнулся Прохоров. — Раньше он за чужую спину мог спрятаться: решали ведь, мол, вдвоём, с меня только половина спроса. А теперь выходит, что всё его. И победа его, и провал его. Понял, боец?

Кажется, сам Прохоров, пока читал указ и отвечал на эти нехитрые, но точные вопросы, тоже успел что-то для себя обдумать. Во всяком случае, теперь голос его звучал иначе, как будто там, внутри, кто-то невидимым инструментом настроил дребезжащие раньше струны.

— Оно так честнее, — покивал Семибородов, не замечая в Прохорове-Зеленке ничего особенного.

— Все правильно, — крякнул Кузьма. — Кто в бой ведёт, тот пускай и отвечает.

Бойцы загудели одобрительно, и Прохоров, послушав этот гул, понял: указ в гарнизоне приняли. Приняли сердцем, без всякой агитации, потому что окопная правда с ним совпадала.

Он сложил газету и на минуту задумался, глядя поверх голов.

Отец. Отец-то его отныне из полковых комиссаров будет полковником и переквалифицируется в заместители командира по политической части — вот как это теперь называется. «Замполит, — сложилось у Прохорова словцо само собой. — Ну и название. Замполит, что твой Айболит». И он горько усмехнулся про себя.

А ведь отец у него молодец. Дальновидный человек. Выходит, знал, что готовится такой указ, на его-то должности да не знать, и загодя подсуетился: успел перевести сына из политработников в строевые. «Ведал, значит, куда ветер дует, — подумал Прохоров и обвёл глазами закопчённый зал, амбразуры, бойцов на лавках. — Хотя чему тут радоваться? Вытащил меня из политотдельской колеи… и определил под самые пули. Тут в тысячу раз опаснее, чем в любом политотделе за столом».

Он с грустью вспомнил, как заканчивал командное училище, как попал в распоряжение политотдела армии, как получил теплую должность комсорга полка при штабе. И вот теперь он — командир взвода. Всего лишь командир взвода.

Но Прохоров тут же поднял подбородок. Не простого взвода! Его взвод держал сам дом Потапова, дом, о который уже какую неделю ломала зубы немецкая пехота, из-за которого, может, ночей не спали многие герры-офицеры. И Прохорова, неожиданно взяла несказанная гордость.

К нему неслышно, по своему обыкновению, подошёл Саян.

— Товарищ командир. Алексея давно уж нет, — проговорил хакас.

Прохоров нахмурился.

— Знаю, что нет.

Он пока не понял, что имел в виду боец.

— Искать пойду.

— Ты у нас кто — боец или искатель? — Прохоров так и вперился в него взглядом.

Саян глядел в ответ спокойно, не мигая, и молчал, но глазки-щелки не отвел. И под этим взглядом Прохоров сам же всё и понял. Прав хакас. Сотников ушёл за линию по важному заданию, и коли его нет столько времени, возможно, стряслось неладное.

— Ладно, — махнул он рукой. — Ты же у нас снайпер, хоть и без оптического прицела. Вольный, так сказать, стрелок. Разрешаю выход на вражескую территорию. Найди Сотникова. — Он помолчал и добавил тише: — Надеюсь, он жив.

И сам себе удивился. Никогда бы не подумал, что скажет про того самого Сотникова, строптивого, слишком уж независимого для армейских порядков, такое, да ещё таким голосом. Но личную неприязнь теперь полагалось откинуть и мыслить категориями гарнизона: он командир, и боеспособность личного состава зависит от его управления. Это Прохоров усвоил ещё в училище, по учебникам. Нынче учебники становились жизнью. И хорошо, если не кровью и смертью. Времена-то уже другие, поменялись, а учебники — нет.

— Спасибо, товарищ командир, — не совсем, казалось бы, складно кивнул Саян. — Как совсем стемнеет, пойду.

Он ушёл собираться, а Прохоров ещё постоял у бойницы, глядя в сторону немецких кварталов, где густела вечерняя темень. Где-то там пропадал его самый лучший и самый непокорный боец.

«Найдись, Сотников, — подумал Прохоров. — Без тебя дом ослепнет».