Я был готов стрелять, но пока что слушал. За тонкой дверцей шкафа хозяйка переговаривалась с немцами. И, сдаётся мне, была весьма недовольна. На немцев ворчала, недовольно так, будто на незваных, но всё-таки не совсем неожиданных гостей, что подняли её среди ночи, когда их, может быть, приглашали только к обеду.

Гляди-ка. Своя, выходит.

Из обрывков чужой речи я разбирал что-то через пятое на десятое, но по тону было ясно: выговаривает дамочка им за поздний визит, голос был мягким и мелодичным, но недовольство чувствовалось. Сколько их там, я не знал. По голосам судя — больше трёх точно. Потом один рявкнул что-то, и в этом «что-то» я поймал слово, от которого похолодело нутро:

— Блут! Хир! (Кровь! Здесь!)

Кровь. Он заметил кровь.

Сердце заколотилось. Я примерился к филёнке: выбить её, распахнуть дверцы, швырнуть в коридор гранату, если дело дойдёт до края. Пальцы легли на ребристый бок лимонки.

Но голоса вдруг стали отдаляться. Сапоги затопали глуше. А потом хлопнула входная дверь.

Ушли. Схлынул холодный пот.

Я перевёл дух, сунул гранату обратно в карман. Винтовку прислонил к стене, зато взял в руку парабеллум. И стал ждать, не торопясь выходить.

Скоро дверцы шкафа мягко скрипнули.

— Ты как там? — тихо спросила моя спасительница.

Зашуршала отодвигаемая фанерка. Фальшстена ушла в сторону, и в проём показался свет керосиновой лампы. Полускрываемая ярким в темноте огоньком, передо мной стояла всё та же незнакомка.

Теперь я разглядел её: молодая, нет, наверное, и тридцати. Тёмные волосы рассыпаны по плечам, лицо с тонкими чертами, с усталой, чуть увядшей красотой, будто женщина много пережила и много ночей недоспала. Под глазами тени.

— Что ты им сказала? — я выбрался из шкафа, огляделся.

И тут заметил: правая рука у неё сжата в кулак, и меж пальцев сочится кровь, капает на пол.

— А с рукой что?

— Один нашёл каплю крови. Тут, в коридоре. — Она разжала кулак, глянула на тёмное меж пальцев. — Я сказала, что порезалась. Ну вот, пришлось незаметно взяться за ножницы, а там уж и сунула им под нос руку, чтобы поверили.

— Ловко… Что же, выходит, поверили?

— Почти сразу.

Такое и не всякий боец сообразит — своей кровью перекрыть чужой след. А эта мягкая, манкая женщина догадалась.

— А чего же они вообще пришли, если всякому верят на слово?

Я обвёл глазами комнату. Немецкий шоколад. Галеты в вощёной бумаге. Банка тушёнки с выдавленными на крышке цифрами, тоже ненашенская. Еще была жестянка кофе и сигареты. Всё стало ясно и без объяснений.

— Идём, солдатик, в комнату, — сказала она, не заметив, как я переменился в лице. — Там окна заколочены и занавешены, с улицы не видно. Никто тебя не углядит. Я всё объясню.

— Чего тут объяснять? — Я поглядел на неё. — Вижу, не слепой… Немецкий шоколад, духи. Продалась ты фрицам, красавица.

Она повернулась ко мне. Метнулись кудри, сверкнули темные глаза.

— Да, продалась! — резко бросила она. — Каждый выживает как умеет. А ты вот покровителя моего сегодня убил. А мне ни капельки не жаль… Думаешь, я к нему по любви в постель легла?

— Покровителя?

Мы прошли в комнату. Я опустился на диван — и вправду здорово устал, а нога всё ныла, — а она села напротив, на стул, подобрав под себя и закрыв шёлком халата крепкие, но тонкие ножки и обхватив колени.

— Элеонора меня звать. Эля.

— Алексей.

— Карл нынче ночью был у меня. — Она смотрела мимо, в стену. — Он ко мне добрый всегда. Майор, кажется, штабной, я в их чинах плохо разбираюсь. Он мне много хорошего сделал. Не дал меня выгнать отсюда, берёг от своих же, в обиду не давал. Сказал там, что я его женщина. Приходил по ночам. А сегодня ты его застрелил, и ведь это он как раз от меня шёл. Вот патруль и нагрянул: выпытывали, чего Карл перед смертью говорил да кто его мог выследить.

Я помолчал. Получается вместо Охотника моей мишенью оказался некий Карл. Майор — что ж, тоже неплохо, по крайней мере не рядовой солдат. Вот только майоры с карабинами не ходят.

— Я подстрелил человека с карабином, — сказал я, наконец, потому что хозяйка больше ничего не добавляла. — И в немецкой каске, это я потом уже разглядел. На офицера он не походил ничуть. Я принял его за снайпера.

— Тогда это и верно Карл — впрочем, я и так не сомневалась. Он всегда так одевался. — Эля с какой-то странной горечью повела плечом. — Нарочно. Каска, солдатская шинель, карабин. Боялся русских снайперов, иную ночь аж дрожал. Говорил, что офицерская фуражка — первый признак для русского стрелка. Вот и ходил ко мне в солдатском.

— Не повезло твоему Карлу, — саркастически хмыкнул я. — Надеюсь, ты его не жалеешь?

— Я себя жалею, — тихо проговорила Эля. — Теперь обо мне и позаботиться некому…

Она провела рукою по округлому плечу, закрытому лишь шелком и шалью, так, словно теперь оно было обнажённым, и от этого ей было зябко.

— Жалко ей себя, гляди-ка… — нахмурился я. — Люди в норах прячутся да в землянках. Впроголодь живут, а ты неплохо пристроилась под боком у фрицев, товарищ Эля.

— Не тебе меня судить, Алексей, — отрезала она. — Сказано же: каждый выживает как может. И, между прочим, это я теперь тебя спасла, не выдала.

— А выдала бы — кем бы ты тогда была?

Рука моя сама легла на кобуру. Она заметила. Вскинула подбородок.

— Договаривай. Может, ты и убьёшь меня за это? Ну? Чего за пистолет взялся? Стреляй.

— Я ещё не решил, что с тобой делать, — я поморщился. — За то, что спасла, спасибо. А за прочее… не мне бы, может, и судить. Да только тошно.

И замолчал.

— Город отдали, — качнула головой Эля, и глаза её снова сверкнули. — Почитай, весь. А как тут было выживать? Кого-то вывезли, а нас вот нет. До последнего гнали рвы противотанковые рыть, мешки таскать да берег укреплять. И еще велели в каждом дворе щелей накопать, чтобы прятаться от бомбежки. Вот тебе и всё. Никакой эвакуации, всё тихо, мол, сидите граждане не разводите панику, не придет фашист. А нет! После началась такая мясорубка, что каждый сам за себя и остался. Ох, как страшно, такой ужас душу пробирает, и ляжешь ночью спать, да сон неймёт… И сколько дней и ночей вот так. Красная армия, защитники где? Там, у воды, к самой Волге их прижали. А город остался. И кроме страха этого нету у нас больше ничего. Вот так, Алексей.

— Вовсе вы не одни. Мы держимся… и победим, — сказал я. — А пока держимся, стало быть, город не их. Или ты, может, захватчикам уже победу пророчишь? Сочувствуешь? Переметнулась?

— А хоть бы и так! — вспыхнула она и поднялась. — Что тогда?

— Тогда, — глухо ответил я, — я, стало быть, тех, кто к врагу переходит, не щажу… никого…

— Ты делишь всех на врагов и своих, — сказала она, глядя в упор. — Все у тебя просто, красноармеец Алёша… Есть немцы, есть русские… А есть такие, как я, которые посередине! Воевать не умеют. И умирать не хотят. А жить то всем хочется. Не желаю, чтобы вот это тело в земле гнило!

— Зато умеют другое, ну да, — усмехнулся я.

Она и бровью не повела.

— Да! Я красивая! Это всё, что у меня осталось. Ты стреляешь. Я улыбаюсь. Каждый воюет чем может.

— Воюют, — оборвал я, — против врага. А не под врагом.

Глаза её заблестели, налились.

— Уходи, — выговорила она. — Слышишь? Уходи сейчас же… Что толку тебе объяснять? Ты меня вовек не поймёшь.

— Не пойму, — согласился я. — Только уйти пока не могу. Мне силы надо восстановить.

Я кивнул на раненую ногу.

— А ты, красавица, про меня забудь, веди себя как ни в чём не бывало. Чтоб немцы не всполошились. Смекнут, что я тут, — обоим нам крышка. И тебе, и мне.

И тут в глубине квартиры скрипнула дверь.

Я вскочил, превозмогая боль в ноге, вскинул пистолет в ту сторону. Услышал, как зашлёпали по полу босые ноги.

Но в комнату вошёл не враг, а мальчонка лет четырёх-пяти. Заспанный, взъерошенный. Ищущие его глазёнки теперь таращились на нас.

— Мама?.. Я кушать хочу.

Всё во мне разом опало. Я опустил пистолет.

— Славка, жужелка, чего не спишь? — Эля кинулась к нему, подхватила на руки. И лицо её разом переменилось. Жёсткость и злость слетели без следа, осталась одна нежность. — Ночь на дворе. Какое кушать? Иди-ка спать…

— Когда мне страшно, я всегда кушать хочу, — сказал малыш. — Я голоса слыхал. Опять они, да?

— Ничего, маленький, не бойся. Ушли они… Никого нет.

Мальчик поглядел на меня из-за материнского плеча, ткнул пальчиком.

— А это что за дядя? Он тоже немец?

Эля прижала сына крепче.

— Нет, — тихо сказала она. — Он наш, сынок.

* * *

Марфа вскрыла консервным ножом немецкую тушёнку, разогрела на печи, перемешала с варёной картошкой и выставила чугунок на стол.

— Садись, Андрюшка. Ужинать.

Она вытерла руки о фартук и, довольная, оглядела свой закуток. Пацан уже засучил рукава и потянулся было за вилкой, да получил лёгкий, только для порядка, подзатыльник.

— А ну — руки мыть, живо.

Андрюшка соскочил к рукомойнику, забренчал носиком умывальника, стал лить на ладони.

— Меньше воды-то пускай, оголец, — беззлобно проворчала Марфа. — Она у нас не казённая.

— Тетя Марфа, а чего мы потемну ужинаем? Как прячемся.

— Видишь, Андрюш, какая у нас нынче еда? — Она кивнула на немецкую банку. — Это я всё с кухни таскаю. Тайком, ясно дело. Прознают — к стенке поставят.

Она положила побольше картошки с тушёнкой в миску, отвернула половик, приподняла крышку подпола.

— Не спишь, родной? — окликнула вниз, в темноту. — На-ка, повечеряй.

— Да ты ешь, хозяйка, сама, я сыт, — отозвался снизу Федотов.

— Какой там сыт. Будет тебе байки-то мне рассказывать. Бери, кому говорю.

Разведчик, кряхтя, поднялся по приставной лесенке до половины.

— Ты вот, что, лучше вылезай-ка да за стол садись по-человечески, — сказала Марфа. — Темно уже, никто по гостям не ходит. Посидим по-людски.

— Опасно, — качнул головой Федотов. — Стрясётся что — я быстро вниз не спущусь. Рана еще не зажила.

— А я подсоблю. Ну-ка, давай, вылазь.

И тут в дверь застучали.

Крючок на двери так и запрыгал в петле, будто сам собой готов был откинуться.

Марфа вздрогнула, чуть не выронив миску. Андрюшка застыл у рукомойника, а Федотов не растерялся: нырнул вниз и махнул рукой — закрывай, мол.

— Тётя Марфа, закрывай, — шепнул он и потянул крышку на себя.

Крышка подпола легла на место. Марфа проворно набросила сверху половик.

— Кого там нелёгкая на ночь глядя принесла? — проворчала она в дверь, напуская недовольство.

Мол, только потому к двери и не торопится

— Свои, — отозвался знакомый скрипучий голос. — Это я, Савелий Евграфович. Отопри, Марфуша, разговор у меня к тебе.

— Какие на ночь разговоры, Савелий? Ступай, откель пришёл.

— Отвори подобру, — пробубнил гость. — Или мне с подмогой воротиться?

Андрюшка юркнул на печку и спрятался. Марфа дрожащей рукой скинула крючок, приоткрыла дверь на ладонь, самого гостя на порог не пуская.

— Чего надо?

За дверью, комкая в руках картуз, стоял мужик. Борода с проседью, плешь поблескивает на макушке, лицо в глубоких морщинах, годов даже и на вид — далеко за пятьдесят. Поверх засаленного пиджака — старое пальто с потёртым каракулевым воротником, побитым молью, а на плече немецкий карабин.

И на рукаве белела повязка полицая.

— Я это… не по работе, — пробубнил он. От гостя шибануло самогоном и табаком. — Ненадолго.

Марфа глянула ему за спину — никого. Один пришёл. Оно и понятно: махнул стопочку-другую старый для храбрости да и приплёлся тайком, чтоб визит его к ней никто не видел. А ведь полицаи по одному по ночам не ходили: местный народ их люто ненавидел, и было за что. Кому-нибудь из них нет-нет да и проламывали темечко в тёмном закоулке среди развалин. Раз один наведался, стало быть, и вправду не с проверкой.

— А коли не по работе, — проговорила она, набираясь смелости и напуская ещё ворчливости, — так, может, до утра потерпит твой разговор? Я уж ко сну собралась.

— Да будет тебе, — Савелий протиснулся в дверь боком. — Не барыня, чай, чтоб ко сну долго-то собираться. Вот, держи. Тебе принёс.

Он снял с плеча холщовую сумку и стал выкладывать на стол: немецкие консервы, буханку хлеба, палку колбасы.

— За что ж мне такое богатство? — всплеснула руками Марфа. — С дуба ли рухнул, старый?

Тот крякнул, огладил бороду, сел на лавку. Карабин прислонил к стене, рядом с собой, под руку. Обвёл мутным взглядом стол и вдруг прищурился.

— А мисок-то у тебя, Марфуша, я гляжу, три. Ты кого ж тут потчуешь?

Марфа похолодела. Одна миска и впрямь лишняя — та, что она Федотову вниз спускала, да с приглашеньями наверх подняла.

— Так… себе да Андрюшке, — нашлась она не сразу. — А третья немытая со вчерашнего. Руки не дошли.

— А-а, — протянул Савелий, вроде бы, поверив. Но глазки его нет-нет да и косились то на стол, то на пол.

— Какой я тебе старый? — усмехнулся он, показав жёлтые зубы. — Я тебя годков на десять всего постарше.

— На двенадцать, — уточнила Марфа.

— О, стало быть, интересуешься. Раз даже года мои посчитала да запомнила.

— Вот ещё, — фыркнула Марфа. — Говори, чего пришёл.

— Что-то ты неласковая нынче, Марфуша. — Савелий потянул её за руку к лавке. — Садись. Разговор у меня к тебе не минутный, серьёзный. Стало быть, что и стоять, посидим.

Марфа скривилась, но села. Поняла — так просто его не выпроводить, лучше выслушать, авось скорее уйдёт. А чего пришёл, она уже догадывалась. Давно ловила на себе его взгляды там, на немецкой кухне. Да и до войны замечала, как Савелий, тогда ещё чужой муж, засматривается на неё. Знались они семьями: жена его, Зинаида, была Марфе не то чтоб подруга, а так, приятельница. Погибла Зина при августовской бомбёжке.

И вот теперь, выходит, держать ей, Марфе, ответ за те давние взгляды. Савелий как раз прокашлялся в кулак и приступил.

— Скажу прямо. Ты баба одинокая, я мужик видный. Нам с тобой… доживать надо.

— Ну так доживай, — пожала плечами Марфа. — Кто ж тебе не даёт.

— Не поняла ты. Вместе. Со мной…

— А-а. Жених выискался! Сватаешь меня, что ли?

— А хоть бы и сватаю. — Он хлопнул кулаком по столу. — Дело житейское. Жизнь-то, вон, продолжается. — Савелий обвёл широким жестом свои гостинцы на столе. — Будешь при мне как у Христа за пазухой. На кухне тебя старшей поставят, попрошу господ-немцев. С комендантом потолкую, скажу — жена моя. Я у них на хорошем счету.

— То-то и оно, — скривилась Марфа. — Ты им выслуживаешь, а я не по своей воле горбачусь. Куда ж тут вместе. Не умещаемся.

— Да что ты знаешь, дура-баба! — Савелий повысил голос. — Где твои красные заступнички? Сгинули! А немцы про них, знаешь, как говорят? Русскому, мол, скоро одна дорога — в Волгу. Буль-буль, и капут. И всем так будет, кто не с ними, а ты… тебе жить да жить. И я тебе не чужой, столько лет знались.

— Знались, эт когда ты на мне глазами-то дырки проверчивал? Ты с Зинаидой тогда был, с женой законной. А теперь что? Уж и забыл её? Двух месяцев не прошло.

— А чего Зина? — Савелий отвёл глаза. — Она, сама знаешь, в музее своём днями пропадала, экспонаты ей людей дороже были. Не моего поля ягода. Так и прожили, без души. А без бабы в хозяйстве нельзя… А нонче и подавно.

— Так поищи себе другую, чтобы в душу.

— Не могу я на другую и глядеть, — процедил ночной гость и привстал. — Я до тебя годами приглядывался. Настал час, стало быть. И тебе, по всему выходит, соглашаться надо. Уж такие времена…

— А ежели не соглашусь? — Марфа упёрла руки в бока. — Что тогда, немцам меня сдашь?

— Не говори так. — Он стиснул зубы. — Я к тебе со всей душой, а ты…

— Шёл бы ты со своей душой куда подальше. Не нужна она мне даром, тёмная твоя душа. И харчи свои предательские забирай.

Марфа притопнула ногой.

Гость же поднялся медленно и грозно, будто на что решался, сгрёб хозяйку, потянул к себе, полез губами к лицу. Марфа рванулась, влепила ему пощёчину.

И вот тут Савелий будто бы весь переменился. Лицо налилось тёмным, задышал он часто и зло, и руки его стали, что клещи. Он вцепился в отворот платья и дёрнул. Марфа вскрикнула, закрываясь руками.

— Ты что⁈ Что творишь, ирод? Побойся бога, старый!

Но тот её не слушал, а со всей силой повалил её на топчан. Она закричала и выставила вперёд руки, пытаясь его оцарапать.

— А ну оставь её!

Андрюшка соскочил с печи, схватил со стола нож и кинулся на полицая. Тот от неожиданности выпустил женщину и обернулся.

— Порежу! Как пить дать порежу! Отпусти! — парнишка махал ножом перед собой, и худая ручонка дрожала.

— А это ещё что за воробей? — Савелий опешил.

— Соседский он, Андрюшка, — торопливо выдохнула Марфа, приподнимаясь. — Сирота, некому за ним приглядеть, вот у меня и живёт. Отца-то его помнишь?

— А-а! В Красной армии отец его сгинул! — зло проговорил Савелий, изловчился и, перехватив тонкую руку с ножом, вывернул.

— Ай, больно! — вскрикнул Андрюшка.

Нож звякнул об пол.

— Защитничек выискался! — Полицай отвесил пацану оплеуху, повалил, придавил к табурету. Стащил с себя ремень. — Запорю, щенок, до смерти. Туда пойдёшь, где твой батька.

И, замахнувшись, хлестнул ремнём с бляхой, так что мальчонка заорал.

— Что творишь, Савелий! — Марфа повисла у него на руке, когда он замахнулся снова. — Дитё же, ребёнок!

— Выкормыш он большевистский! — Полицай отшвырнул её, будто уже и вовсе забыл, с чем пришёл в дом.

Марфа отлетела, ударилась затылком об угол печи, охнула и сползла на пол. В голове у женщины помутилось, как ни старалась подобрать под себя ноги, никак она не могла подняться.

— Ну так что? — Савелий брызгал слюной, снова занося ремень над скорчившимся пацаном, но смотрел на Марфу. — Пойдёшь за меня — или запорю его насмерть у тебя на глазах?

— Пойду… пойду, как скажешь, — по щекам Марфы текли слёзы.

И никто из них не заметил, как тихо, без единого скрипа, приподнялась крышка подпола. Как оттуда тенью выбрался Федотов. Разведчик собрал в кулак всю волю: раны тянули, отзывались болью на каждом движении, но он двигался бесшумно, хоть и медленно. Будь он здоровый — выскочил бы уж давно. Но все же и теперь успел.

Первым его увидел Андрюшка.

— Дядя Лёша… — беззвучно, одними губами шепнул пацан, вдавленный в табурет тяжёлой рукой полицая.

Савелий снова переменился в лице — услышал это, но обернуться не успел. На затылок ему обрушился удар тяжёлой жестянкой банки немецкой тушёнки, той самой, что он же и принёс в подарок. Глухо и костяно стукнуло, и полицай мешком рухнул на пол.

Андрюшка, вскочив, кинулся обнимать разведчика.

— Дядя Лёша!.. — Пацан уткнулся ему куда-то под руку. — Я знал, что ты на подмогу придёшь. Я знал!

— Тише, тише. — Федотов придержал его за плечо. — Не голоси. Всё уже.

Марфа, тяжело держась за печку, всё же поднялась.

— Спасибо тебе, Алексей, — выговорила она. — Только что теперь делать, ума не приложу. Ведь потеряют своего слугу в комендатуре…

— Похоронить его надо, — глухо проговорил разведчик. — Живой он нам всем могилу выроет.

— Так он же… дышит ещё…

— Недолго ему и дышать, — отрезал Федотов. — Спрятать только эту падаль надо так, чтоб вовек не сыскали.

— Есть место, — Марфа утёрла слёзы. — Через двор, за соседями сгоревший дом Караваевых. Погреб у них был добрый, глубокий, уцелел, поди. Только его головёшками да битым кирпичом завалило, копать придётся.

— Найдётся кому копать, — Федотов поднял с пола карабин, оттянул затвор, проверил патроны, а после пнул бесчувственное тело. — Эй, жених, подъём. Свадьбу проспишь.

Полицай застонал, зашевелился, стал приподниматься, поводя головой, словно с перепоя. Федотов навёл на него ствол.

— Не вздумай дурить, морда предательская. Вставай.

— Ты… ты кто? — прохрипел Савелий, хватаясь за темя.

— Шафер твой, — усмехнулся Федотов. — Несостоявшийся. Поднимайся. Дело нам с тобой предстоит важное. Не свадьба будет, а похороны…

* * *

Ночь в этой части города стояла беспокойная, тревожимая дальними разрывами с передовой.

Скрежетала лопата, вгрызаясь в перемешанную с головёшками землю. Савелий Евграфович минута за минутой отрывал вход в засыпанный погреб. Федотов сидел напротив, на обломке стены, держа карабин на коленях, стволом на полицая.

— Слышь, служивый, — дрожащим голосом заговорил полицай, а твёрдости в нём не осталось ни на грош. — Ты чего задумал-то? Чего мы тут роем? Убрал бы ты ружжо. Я ж безобидный. Я тебе сгожусь, я с немцами сговорюсь. И тебя пристрою, будешь служить, как я. Паёк дадут, должность при комендатуре. Ну чего ты? Я ж как лучше.

— Копай, — процедил Федотов.

А сам едва держал себя в руках, чтоб не всадить в предателя пулю прямо здесь. Рано. Да и выстрел на весь квартал слышно будет.

— Кто знал, что ты к Марфе пошёл? — спросил он.

— Да никто, вот те крест! — Савелий закивал. — Я для храбрости стакан принял самогонки, да и двинул тайком. Никто не видал, никто не ведал.

Стало быть, никто. Хорошо.

— Копай.

— Да чего копать-то? Клад, что ли, ищем? — полицай попробовал усмехнуться, свести на шутку, но смех вышел жалкий, дохлый. Нутром он уже чуял, что роет себе могилу.

Лопата звякнула о доски. Звук вышел гулкий, как о крышку гроба.

— Расчищай, — Федотов повёл стволом. — Там, где стукнуло.

Савелий подчинился. По лбу его, несмотря на ночной холод, катился пот. Он отгрёб землю, поддел, приподнял тяжёлую створку погреба.

— Ну вот. Открыл. Что ли, всё? Свободен я?

— Спускайся.

И Савелий даже приободрился. Раз спускаться велят, а не тут же кончают, стало быть, красноармеец убивать его не станет. Запрёт в погребе, и дело с концом. А там Савелий Евграфович отсидится, покричит, его и найдут. А как найдут — он всё и обскажет. И Марфе припомнит, что та краснопузого раненого у себя прятала. Теперь ей не отвертеться, теперь она у него на крючке. Всё складывалось не так уж и плохо, наверное… Главное — живой. Живой ведь.

— Чего застыл? Спускайся, — повторил Федотов.

— Ты не стреляй, служивый, не стреляй, — заискивающе бормотал полицай, нащупывая ногой перекладину приставной лестницы. — Я тихонько спущусь, а ты крышечку прикрой, привали чем да ступай себе. А утром меня найдут, а тебя уж и след простыл. Так и поступим. А?

— Почти, — обронил Федотов.

— Чего?

Больше ничего сказать Савелий не успел. Он стоял уже на лестнице, по пояс в погребе, когда получил прикладом в грудь. Твёрдый железный затыльник немецкого карабина вышиб из него воздух. Савелий захлебнулся, сорвался и кубарем полетел вниз, в темноту.

Снизу донёсся слабый стон:

— Что ж ты так, сукин сын? Я ж тебе в отцы гожусь…

— А земля тебе пухом, отец, — Федотов отложил карабин и взялся за дело.

Он сбрасывал в яму битый кирпич. Заваливая лаз, глуша звук, запирая полицая в его норе навсегда. Снизу ещё сипело, скреблось, потом стихло и это. После нескольких брошенных кирпичей полицай замолк навсегда.

Разведчик закрыл крышку и, собравшись с силами, забросал ее головешками. Впервые в жизни он хоронил человека живым. И поймал себя на мысли, что не было в душе при этом никакой жалости… ни на волосок.