Охотник больше через овраг не пойдёт.

Теперь я знал это наверняка: он понял, что маршрут движения его я вычислил и караулил на ней. Догадаться было немудрено. На той тропе моя пуля сняла ночного ходока с карабином — майора Карла Шульца, штабного, что нарочно маскировался под рядовой состав, прикрывая свои любовные похождения. Если бы не карабин на его плече, я бы не выстрелил. Уберёгся, называется.

Размен вышел так себе: штабной майор — против раскрытой тропы, снявшегося с места врага и дырки в моей собственной ноге. Дырку эту оставил мне на память сам Охотник, в этом я нисколько не сомневался. Личный счёт между нами он открыл первым. Ничего… долг платежом красен.

Я набрался сил, за день отдохнул, даже поел досыта. Кто бы сказал мне раньше, что прятать Призрака Сталинграда станет любовница убитого мною же немца! Судьба — та ещё шутница. Нога хорошо отреагировала на стерильные перевязки, у Эли нашлась сносная аптечка. Значит, всё заживет, беспокоиться не о чем, задерживаться ни к чему. Оставалось дождаться темноты и уходить.

Поторопиться стоило ещё и потому, что Эля обмолвилась: вечером к ней наведается гость. Новый фашистский покровитель, стало быть, объявился взамен убитого. Сказала мне прямо, не юлила, но при этом внутри у нее явно сидело что-то тоскливо-мучительное. Как ни старалась она выглядеть беспечной, даже шутила, но я видел, что жизнь во лжи ей совсем не по нутру. И немец новый красавице, уверен, противен до тошноты, однако…. Признаться, в душе я хотел и с ним сойтись в схватке. Дождаться в тёмном коридоре и отправить следом за Карлом. Рискованно, конечно, и безрассудно. И потому желание это, хотя и достаточно горячее, чтоб воплотиться в жизнь, я придушил. Убей я гостя здесь, и назавтра Элю со Славкой как пить дать прижмут, а в худшем варианте в расход пустят, тут уж никакие ножницы и фокус с порезанной ладошкой её не выручат.

Мой главный выстрел ждал меня в другом месте. А немец-гость… Судьба распорядилась сама: до моего ухода он сюда не поспел. Разминулись. Может, и к лучшему. Для него — уж точно.

Прощание вышло коротким. Славка спал, Эля стояла у двери, кутаясь в свою шаль.

— Пусть тебе повезет, Алексей.

— Спасибо тебе за всё. Береги Славку.

— Живой останься, а мы уж как-нибудь, — тихо сказала она. — А про то, что город отдали врагу… это же я в сердцах, со злости. На себя злюсь, понимаешь? Но по-другому не смогу. Не стану смотреть, как Славка в тощего котенка превращается.

Я кивнул и шагнул в темноту.

По ночному городу я ходить уже наловчился, что бродячий кот, да и многие места сталинградские теперь знал, определял без карты.

Правда, сегодня двигался всё же медленнее обычного: простреленная нога напоминала о себе. А всё-таки моя переброска прошла без приключений. Тыловые патрули я слышал издали и обходил стороной. Была почти середина ночи, когда я добрался до нужного места в окрестностях штаба Лангенау. Именно здесь я собирался караулить Охотника. Андрюшка сказал, что его нора где-то там, в сером здании. Опасно работать на такой дистанции, близкой к логову штурмовой группы, рискованно, но чем дольше я выслеживаю баварца, тем больше сам рискую. Пора заканчивать нашу дуэль.

Самой удачной снайперской позицией здесь была школа. Полуразрушенная трёхэтажка стояла прямо напротив дома, занятого Лангенау, на некотором удалении, и из окон её верхних этажей штабной особняк просматривался как на ладони. Стрельбой из этой школы мы с Саяном не так давно сорвали показательную казнь — отбили у немцев пожилого еврея и нашего полкового разведчика Федотова. Место проверенное и, кажется, уже знакомое до последней ступеньки.

Но Охотник хитёр. Этот дьявол вполне может предугадать мой следующий шаг. Призрак укроется в школе и будет стрелять оттуда — так он, наверное, представлял наш поединок. А если так, то мне нужно выбрать другое место. Но я все же вошел внутрь, чтобы кое-что проверить. Занимать позицию в здании не стану. Едва ли не с каждым шагом я всё крепче понимал, что баварец рассчитывает именно на такой мой поступок. Слишком уж она удобная, эта школа. А на войне самое удобное место для снайпера — самое опасное: его и враг приметит первым. Может, конечно, я баварца переоцениваю, приписываю ему дальновидность и всякие снайперские штучки, а он всего лишь стрелок. Да, умелый и хитрый, но только в этом. Может быть, может быть. Только есть правило для меня одно незыблемое, благодаря которому я выживал и раньше, и теперь, в этом времени: врага лучше переоценить, чем недооценить. Особенно если этот враг — Охотник.

По пустому зданию я пробирался в темноте, фонарик не включал. Под подошвами похрустывало битое стекло вперемешку со штукатуркой, и каждый шаг я выверял, будто шел по очень тонкому льду.

В одном месте коридор наполовину привалило рухнувшим простенком, остался разве что узкий проход. Удобнее места для ловушки не придумаешь. Здесь я замер и стал осматриваться с особой тщательностью. И тут из-за туч вылезла луна — будто мне в помощь. Несмелый жёлтый свет разлился по коридору, перебивая черноту оконных проёмов. Я смотрел то по верху, а то наклонялся.

Ага! Вот оно. У самого пола тускло сверкнула проволочка. Растяжка. Выставлена умело: не знай я, что здесь стоит искать, прошёл бы и…

Луна нынче отдавала багрянцем. Или так казалось? Чему удивляться, столько гари висит над городом, что и луна другого цвета. Ишь ты, усмехнулся я про себя, красная луна…. в ряды Красной Армии вступила. Помогай, подруга, помогай своим, раз на правильной стороне находишься.

Дальше я нашёл ещё одну растяжку. А последняя, у лестницы на верхние этажи, была поставлена не так, как те, небрежно: проволока белела на тёмной ступени, как броская нитка на сукне.

Так… Стоп!

Охотник сплоховал? Ставил наспех?.. Нет, не сходится…

Он прекрасно знает, с кем имеет дело, про Призрака Сталинграда на той стороне наслышаны. Растяжка на дурака? Тоже нет. Тогда почему, для чего, для кого?

А как бы я сам поступил на его месте?

А так же бы и поступил. Первую ловушку замаскировал бы тщательно, чтобы убила наверняка, если гость окажется простаком. А остальные — вполсилы. Потому что нашедший первую отыщет и прочие, тут хоть маскируй, хоть не маскируй.

Выходит, что?.. Выходит, меня в эту школу заманивают. Расчёт примерно такой: Призрак приходит, обнаруживает растяжки, обходит их одну за другой и радуется, какой он ловкий да глазастый. А дальше сам себе объясняет: раз позицию заминировали, стало быть, немцы уверены, что сюда никто не сунется. И если уж ловушки сняты, то опасаться нечего. Можно спокойно устраивать здесь снайперскую точку и караулить дом Лангенау со всеми, так сказать, удобствами.

Вот на что ты рассчитываешь, баварец. Что я засяду в этих стенах — тобою уже выцеленных и, готов поспорить, пристрелянных.

Будь моим противником кто попроще, я бы, пожалуй, так и сделал: перешагнул через растяжки и оборудовал лёжку наверху. Но с матёрым всё надо делать наоборот. Так, чтобы он не мог угадать ни одного моего шага. Ломать шаблон, как говорили в моём времени.

Одну из растяжек я осторожно снял и переставил в другое место, замаскировав уже по-своему. Дело знакомое: гранатные растяжки я и сам ставить мастак. Это тебе от меня сюрприз, баварец. Вряд ли ты сюда сунешься, скорее, просто поджидать станешь, но подарочек на всякий пожарный оставлю. Кто-нибудь да «порадуется»…

Пока не рассвело, я осторожно выглянул из оконного проёма и прикинул, откуда ему было удобнее всего пристреливать эти школьные окна. Школа трёхэтажная — по здешним меркам чуть ли не башня: в этой части города строили от силы в два этажа, а индивидуальная застройка и вовсе тянулась одноэтажными халупами. Да и целых зданий вокруг оставалось меньше, чем печных труб на пепелищах. Если смотреть из окон школы, от меня, то к северо-западной окраине местность поднималась пологим склоном, и возвышенностей на нём хватало без всяких крыш.

Тут-то я и понял, во что упёрся. Уже привык в городских развалинах работать накоротке, средняя дистанция работы сталинградского снайпера — метров сто пятьдесят, а то и того меньше: видимость сильно режут улицы, перекрестки да груды битого кирпича, дальнего выстрела здесь попросту не сделать. Но школа торчит выше уровня развалин. Если Охотник поверит, что я в ней, то считать нужно иначе, не по-сталинградски. Тогда он отойдёт метров на триста-четыреста, а то и дальше — и сможет достать меня едва ли не из любой точки склона.

Получается, что он может быть где угодно. Чёрт. Трудная задачка. Но решать её надо. Слишком много от неё зависит сейчас: и моя жизнь, и жизни ребят, а может, и того больше.

Так как же его вычислить, где найти эту иголку в стоге сена?

Помог мне мой дневник наблюдений. Есть у меня такая тетрадочка, я вёл её с первых дней охоты: во сколько встаёт солнце и куда ложатся тени, естественно, с поправкой на сезонность, ведь день на убыль идет. В детстве, на уроках природоведения, мы вели похожие дневники — во сколько рассвело, во сколько стемнело. Только теперь расчёты были посерьёзнее школьных, от них зависела жизнь.

По записям выходило: после полудня солнце перейдёт на фасад школы, а часам к четырём его лучи дотянутся не только до оконных проёмов, но и заглянут внутрь. Осталось рассчитать примерный угол и смастерить кое-что.

В бывшей учительской уцелел кусок настенного зеркала. Я как можно тише, завернув в тряпку, отколол от него угловатый фрагмент величиной с пол-ладони, поднялся на третий этаж и подтащил к выбранному окну уцелевшую парту. Поставил ее не впритык, а чуть притопив от взгляда: в самой глубине класса солнце осколок не достанет, у самого окна — слишком напоказ, неправдоподобно будет. Я выбрал середину, полтора шага от разбитого и потрескавшегося подоконника, в щели которого застрял вялый осенний жук. На парту, подперев обломком кирпича, пристроил стекляшку под углом, который тщательно рассчитал. А жука я аккуратно освободил и отпустил.

Теперь снова нужно было ждать. Часам к четырём солнце доберется до зеркальца, и оно начнёт коротко бликовать. Ничего достоверно изображающего линзу прицела из куска простого зеркала, понятно, не выйдет. Но шагов с трёхсот-четырехсот короткий блик в глубине оконного проёма — это уже большой вопрос. А у снайпера закон один: увидел вопрос — найди ответ. Поведётся баварец на такую обманку?.. Не знаю. Если он ждет, что я буду в школе, то… Выдаст ли себя выстрелом?

А! Нечего загадывать! Сделано, вот и всё!

Из школы я вышел тем же путём, каким входил, след в след. И занял позицию там, где меня не стал бы искать ни один здравомыслящий снайпер — прямо напротив дома Лангенау, чуть ли не вплотную. До штабного крыльца было метров пятьдесят, от силы шестьдесят. Критически близко, опасно до дрожи. Зато здесь Охотник караулить и высматривать меня не будет: любой выстрел с такой дистанции разом поднимет на ноги караул и весь штаб.

Нет, никакой нормальный снайпер сюда не ляжет.

А я лягу.

Лёжку я оборудовал в полуразрушенном сарае, в ближнем углу, среди обломанных жердей и прелой соломы. Сарай этот немцы обходили стороной, и было отчего: из-под завала тянуло тухлой падалью — где-то там внутри догнивала убитая лошадь. Прикрытие в самый раз, слава богу, на холоде мух уже не было. Выстрел у меня всё равно будет один. А потом — сматываться, и очень быстро. Если повезет, то уйду.

Пути отхода я проверил загодя, каждый прошёл по два раза. А в одном месте, где давним разрывом нанесло мягкой земли, поработал отдельно: походил, натоптав заметную стёжку. Следы вдавил как следует, носками в сторону Волги, прочь от моего лежбища. Пускай почитают, грамотные: был тут стрелок, да ушёл в сторону реки.

Я вернулся на позицию и закутался в маскировочную накидку с головой. Ещё раз проверил «Светку». Рядом, под правую руку, положил парабеллум, на всякий случай.

Спать не хотелось совершенно, хотя время давно перевалило за середину ночи. Так уж устроен стрелок: когда впереди большая охота, кровь будоражат азарт и предвкушение схватки. Смертельной схватки с опаснейшим хищником этих развалин. Развалин, которые не могут забыть и никогда не забудут, что были большим и красивым городом.

Я сделаю всё, чтобы убить баварца, и после самому выжить. А если выжить не суждено, всё равно сделаю выстрел, пусть ценой и окажется собственная жизнь.

Я готов её положить, чтобы не дать немцу спокойно разгуливать здесь, чтобы однажды закрылась крышка котла, а потом — восстал из руин, снова вырос красавец-город у могучей реки.

А пока я лежал и смотрел на тёмный дом, память сама, без спросу, принялась перебирать лица.

Вспомнился Ванька Морячок. Перед этим моим выходом он отвёл меня в сторонку и заговорил серьёзно, без обычных своих прибауток:

— Ты, Скрипач, мне теперь навсегда друг. Я ж, когда первый раз с тобой в теплушке столкнулся, что подумал? Интеллигентишка вшивый, думаю, музыкант. Я тогда честно сказал: вашего брата не переношу. Оно и понятно: против учёных людей я, допустим, ничего не имею, но обидно же — одни чистенькие, в костюмчиках, по ресторанам ужинают, а рабочий люд на смене за станком серый хлеб с луком трескают. А ты не такой оказался. Ты — друг. И как другу я дарю тебе самое ценное, что у меня есть… Бабкин заговор.

Я тогда, помню, хохотнул. Морячок аж насупился:

— Не смейся, Скрипач! Чего ты ржёшь, как конь ярмарочный? Я тебе серьёзно говорю. Я его на себе носил, а теперь на тебя перекладываю. Слова сказаны, печать поставлена. Тебе он нужнее: у тебя задание опаснее. Я-то что? Постою в карауле с автоматом. А ты немецкого зверя выслеживаешь.

Смешной он, Ванька. И дорогой до невозможности. В колдовские заговоры я отродясь не верил — не та у меня биография, чтобы в подобное верить. А вот лежу сейчас под накидкой, вспоминаю его серьёзное лицо, и будто теплее становится. Работает, выходит, заговор. По-своему, но работает.

Вспомнил и Саяна. Как стоял передо мной сухонький хакас с трубкой в зубах и глядел исподлобья:

— Саян должен с тобой идти, Алексей. На крупного зверя в одиночку не ходят.

Я тогда отговорился: у одного, мол, оно тише выходит, и план у меня на одного, а тебе, брат, задание тоже есть важное, из дома будешь наблюдать. Саян кивнул и спорить не стал — он вообще не спорит, он умеет молчать так, что молчание это горше всякого спора.

А ведь до конца правды я ему не сказал. Правда была простая: если я проиграю эту дуэль, то погибну один. Только один. Никого за собой не утяну, никого не подведу под пулю. Некому будет поставить мне в укор чужую жизнь. И главное — я сам никого себе в укор не поставлю. С этим и воевать легче.

Потом вспомнил главстаршину и его подчиненного Гришку с трофейной СВТ, с тремя зарубками на прикладе. Как он после стрельб чистил её, сопя от усердия. Мой первый снайпер-ученик здесь. Растёт, наверное, стрелок.

Вспомнил Таню. Ясное лицо, добрые глаза. Она ведь каждому готова прийти на помощь. Как она Рудольфа защищала! Вспомнил Нюрку. Как она там сейчас, под кручей, у переправы? Ночами с правого берега на левый возят раненых, и всё это под бомбёжками. Перевелась бы в тыловой госпиталь, дурёха отчаянная. Да разве её убедишь…

Вспомнил Михал Андреича Потапова. Бойцы говорили: на излечении, в госпитале он, где-то за Волгой. Ванька по этому поводу высказывался уверенно:

— Попомните моё слово: выздоровеет командир — и вернётся к нам взводным.

— А Зелёнку тогда куда? — чесал в затылке Кузьма.

— Куда-куда… На повышение пойдёт. Видал, какой деятельный стал. И почти уж не вздрагивает, если немцы палить начинают.

Мы тогда посмеялись. А ведь и правда: Прохоров у нас на глазах в настоящего боевого командира превращается. Кто бы мог подумать…

Вспомнил Коровина. Да ведь о чём ни подумай, всё к нему приходит, так и слышишь, как по каждому поводу Степаныч вечно вздыхает и ворчит: и патронов мало, и зима близко, и фриц-то неспроста притих. Мы поначалу держали его за пессимиста, а потом поняли: просто человек такой, за всех душой болеет. Даже за итальянца нашего переживает, за Пьетро, которого сам же окрестил Петрухой. «Петруха-то наш отощал вовсе» — ворчит и подкладывает ему каши в котелок. А тот будто платит за гостеприимство своими рассказами и напевами.

И Славка почему-то вспомнился, Элин малец. Как таращился на меня спросонья и как сказал матери, увидав за столом чужого дядьку: «А это что за дядя? Он тоже немец?».

«Наш», — ответила Эля. Твёрдо и тепло.

Здесь и сейчас это совершенно особенное слово. Много ли я слов слышал в своей жизни дороже этого?

Отчего-то нынче вспомнились все разом — все, с кем свела меня судьба в этом времени, новом для меня и уже родном. Словно я готовился поставить какую-то точку.

Почему — понятно. Я ведь знал: даже если сниму баварца, выстрел под самым штабом меня выдаст. Обложат и погонят, как дичь. Но… нет уж. Я поборюсь. Просто так, за здорово живёшь, я им не дамся.

Но знаю, если судьба предложит размен, мою жизнь на жизнь баварского охотника, — я такой размен приму, не торгуясь.

Вот только Андрюшке я медаль обещал. После победы, из своих рук. А слово надо держать, значит, помирать мне сегодня никак нельзя.

И как же хочется вернуться в дом Потапова. Услышать в свой адрес Ванькины шуточки и Степанычево ворчание. Увидеть Танюшу и обнять. Да что там — обнять… Поцеловать по-настоящему… И Нюрку поцеловать. Крепко.

Двое их у меня в сердце, и врать себе не стану: я пока не выбрал. Обе мне дороги, каждая по-своему. А настоящей любви я, видно, ещё и не знал — война всё отложила на потом. Дожить бы теперь до этого «потом».

Хорошие они, девчонки. Хорошие.

Я улыбнулся в темноте — и тут же стёр улыбку. Тепло — оно для дома, а здесь у меня охота. И у меня, и на меня… Небо над развалинами понемногу серело, и я прошил его зорким взглядом.

Начинался новый день. Мой или его — вот это мы и поглядим.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

Читайте продолжение прямо сейчас: https://author.today/reader/622892