Из домика Марфы я ушёл в середине ночи. Андрюшка, как и сама хозяйка, уже спал на печке, так что я тихо простился с Федотовым, пожал на прощание руку разведчику — до встречи, тёзка, — забрал листки со сведениями, что он добыл, и, выбравшись знакомыми дворами, двинул к оврагу.

Ночью по этой части города я ходить уже наловчился, знал её чуть ли не наизусть, на ощупь. Но пройти — это пройти, а позицию, откуда работать снайперу, в темноте не выберешь. Позицию и окрестности надо смотреть при свете, а не выбирать наугад. Потому, добравшись затемно, первую свою лёжку я устроил не для стрельбы, а пока что для наблюдения. И с утра весь день, до самых сумерек, изучал позицию.

Сидел я в остове сгоревшего деревянного дома, за уцелевшей кирпичной печью, огромной и обугленной до совершенной черноты. Смотрел и запоминал всё, что творилось вокруг оврага.

Этот овраг был глубокий, с пологими, но высокими стенками. Дождями и взрывами в откосах обнажило жёлтую жирную глину. Ясно и без заключения какой-нибудь научной лаборатории — ту самую, что Андрюшка соскабливал с грязных сапог Охотника.

Территория была немецкая, фрицы тут давно и прочно обосновались. Ниже по оврагу, ближе к Волге, на уступе ската засел в отрытой ячейке целый немецкий пулемётный расчёт. Но пулемётчики сегодня меня не интересовали. Я не шевелился, не выдавал себя ничем, дал им спокойно жить: ходить, мелькать над бруствером, спускаться к сырому дну оврага. Я лежал за печью, водил перископом и высматривал, где мне залечь сподручнее, чтобы дождаться и обнаружить этого чертового Охотника.

День потихоньку разгорелся. Солнце как бы невзначай вышло из-за облака. Внизу пулемётчик вскинул голову, и почему-то вгляделся в мою сторону. Я замер, вжался в головешки, почти не дыша. Сердце колотило в самое горло. Немец щурился в мою сторону долго, будто целую вечность, потом сплюнул и отвернулся.

В этот час тени на головешки лечь не могли, и я не стал рисковать, отполз поглубже, забился в щель и даже вздремнул, насколько получилось, вполглаза. И вернулся на позицию, только когда солнце снова отпустило мою лежку, перекатившись дальше по небосводу.

Если Охотник всегда ходит здесь, на свою позицию он выдвигается обязательно в темноте. А в ночной темноте мой выстрел должен произойти с близкого расстояния. Через оптику в такую черноту глядеть толку мало. Значит, бить придётся с открытого прицела, да и то если сильно повезёт. Но это потом, а мне бы для начала хоть примерно определить его тропу. Может, до выстрела и вовсе не дойдёт. Может, я просто выслежу пока его с тыла, пойму, куда он ходит, где залегает, а уж после решу, как его ликвидировать, чтобы наверняка.

Охотник умён. Днём он с места не тронется. И я днём не двинусь. Тут вся игра в том, кто кого перехитрит, а порою — и кто кого пересидит. Вот я и сидел. Ждал.

К вечеру в гнезде пулемётчиков зашевелились. Устроили перекус. День выдался тёплый, и они расселись прямо на открытом воздухе, грелись на солнышке, гоготали и жрали, будто на пикнике, только фройляйн в обнимку не хватало. Это не передовая, повезло немчикам. Да и снабжение у них пока работало штатно: шестая немецкая армия в начале октября ещё не бедствовала, паёк вовремя подвозили. Ничего, думал я, глядя на них из своей норы. Придёт срок, и вы за корку сухую промеж собой за горло хватать станете, и тощих крыс ловить. Знал я, что их ждёт, а они покамест не знали, вот и смеялись.

Под вечер мимо моего пожарища прошёл патруль. Двое шагали вразвалку с карабинами за спиной. Один отделился, подошёл к соседней стене и стал мочиться на кирпичи в десяти шагах от меня. Я слышал его сопение, чуял пот. Очень хотелось прервать его беззаботность с помощью острого ножа, но, конечно, пришлось сдержаться. Немец потоптался, застегнулся, буркнул что-то напарнику и ушёл. Я ещё долго не мог разжать пальцы на винтовке, все прокручивал в голове, как бы я их снял.

Но нет… Мне нужен Охотник, а это значит только одно. Ждем…

Больше за день ничего примечательного не случилось. Зато я высмотрел позицию получше, приметил её засветло. И, как стемнело, тихо перебрался туда.

Позиция была под кормой подбитого танка. Для стрельбы место дрянь, уж слишком приметное, а вот наблюдать оттуда можно вполне сносно. Из-под чужой брони на вражеской земле стрелять нельзя ни в коем разе: засекут, и пиши пропало. Обложат, забросают гранатами, а если сильно всполошатся, то и огнемётчика быстро подтянут. Тогда уж мигом в пепел выжгут.

А всё-таки вот так заляжешь — и нельзя забыть, что нынче уже октябрь. Ночью в степи под Сталинградом стыло основательно. К вечеру я разворачивал из скатки шинель и надевал ее поверх ватника. Сапоги на вылазку добыл на пару размеров больше, чтоб наматывать по две портянки на каждую ногу. Днём в них жарко, как в бане, зато ночью ноги в тепле, а это, считай, полдела. Надо бы ещё шерстяных носков раздобыть у местных. С каждой ночью, с каждой неделей холодало всё крепче. Скоро осень повернет и вовсе к зиме.

В учебниках сталинградская победа советских сил — это февраль. Снег, стужа. Но если я уничтожу Охотника, а потом, может, выслежу и Лангенау, и ещё генерала какого… Быть может, разгромим мы нацистов и раньше?

Мысль об этом, хотя и далёкая, похожая больше на мечту, всё-таки грела — и ночь, и ещё день. На вторую ночь моего лежания в темноте, пересекавшей овраг, мелькнула тень.

Человек двигался бесшумно. До того тихо, что казалось, плывёт он над землёй, стелется. Из-за плеча торчал ствол — винтовки или карабина, не разобрать. Я вскинул СВТ, приник к открытому прицелу, стал ловить силуэт.

Черт… Скверно вышло.

Ночь была черна. Как я ни щурился, как ни водил стволом, надежно поймать силуэт на мушку не выходило: фигура расплывалась, таяла, сливалась с темнотой. Понял я, что быстро и наверняка выстрела мне не сделать. А промахнусь — упущу. Один раз спугну, и больше он этой тропой не пойдёт, станет искать другую, а уж тогда вся моя засада напрасна.

Я перебрал в голове всё, что только можно, и решил: ближе надо. Другого выхода нет.

Выбрался из-под брони, закинул винтовку за спину, вытащил из кобуры пистолет. Мягко ступая с носка, двинулся за тенью.

Наверняка, что это Охотник, я не знал. Но кому ещё взбредёт в голову шататься тут одному посреди ночи? Разведка обычно ходит не так: двое-трое как минимум, а то и с головным дозором. И автомат был бы наготове, а у этого винтовка. Да и чего здесь в тылу разведке делать? Патрульный? Тот тем более топал бы не один. А эта тень тут совсем одна. И тихо так, крадучись, как хожу я сам — если б я закрыл глаза, проглядел его, то нипочём бы не услышал.

Ну а теперь я сел ему на хвост, и шёл за одинокой фигурой максимально осторожно. На какое-то время преследуемый скрылся из виду. В темноте не разобрать было, где он, сколько до него: пятьдесят шагов, тридцать? А может, он вот здесь, рядом, в десяти, стоит и поджидает?

Чёрт… Дальше нельзя. Дальше уже риск и горячка.

Я притушил в себе охотничий азарт, осадил его холодным разумом снайпера. Выбрал место, присел, аккуратно, не звякнув, положив винтовку на обгорелый пень, так подойдёт для стрельбы из устойчивой позиции сидя. И стал ждать.

Он должен был появиться. Овраг впереди перепахало огромной бомбой, там не пролезешь. А вот здесь, где я засел, видна кромка, на которую выбраться сподручно. И когда тень полезет наверх, силуэт её встанет на просвет. Тут я его и сниму. Без оптики ударю, у меня будет пара секунд, не больше, пока Охотник не уйдет в темноту. Одна попытка.

Прошла минута. Две. Три. Пять.

Ну, где же ты?..

И вот над кромкой оврага показалась голова. Плечи. Тень выбралась на склон, выпрямилась. Ещё шаг, другой — и темнота его проглотит, уйдёт он с просвета. Медлить нельзя было больше ни мгновение.

И именно теперь было видно, что в правой руке он что-то держал. Что — я не видел, рука уходила за корпус. Что это? Зачем? Что-то не так… Нехорошее предчувствие кольнуло под сердцем. Но раздумывать было некогда, совсем некогда, и я дожал спуск.

Бах!

Выстрел раскатился по оврагу. Фигура взмахнула руками и повалилась навзничь, а потом покатилась обратно вниз.

И я разглядел, что у него было в руке! Сверкнул уголек сигареты в пальцах.

Твою дивизию! Это был не Охотник! Тот бы нипочём не закурил на вылазке.

Только винить себя мне было не в чем. Тень шла точно тем маршрутом, что я вычислил, в тот самый час, крадучись и молча, с винтовочным стволом за плечом. Всё сходилось до последней чёрточки, всё говорило: он.

Простой, выходит, немец. Но какого рожна он тут делал? Или не простой все же? Не повезло ему выйти на мою тропу вперёд Охотника.

Дальше раздумывать было некогда: выстрелом я себя выдал. Так что теперь поскорее перекатился в сторону, вскочил и побежал, стараясь громко не топать.

Сзади заорали. Я обернулся на бегу и увидел, как из землянки в склоне полезли тёмные фигуры, на головах очертания немецких касок. Кинулись к тому, кого я подстрелил.

— Алярм!!! Русишь! — понеслось из темноты.

А я бежал.

И запоздалая мысль догнала меня уже на бегу. Если тот был не Охотник, то где же сам Охотник? Он ведь тоже ходит здесь. Он может быть…

Стоп!

Я пригнулся, нырнул за вывороченный обломок стены — перевести дух, оглядеться, понять, куда дальше.

И тут же сбоку, из темноты, грохнул выстрел.

Ногу обожгло. Пуля прошла вскользь по бедру, но рассекла кожу и плоть глубоко. Останься я на открытом месте ещё секунду — свалила бы меня.

Вот ты где. Здесь ты. Тоже здесь!

Я завалился за стену. Пуля прошла по мясу, кости не задела, но кровило теперь знатно. По ноге потекло горячее, липко полилось в сапог. Перевязаться бы, да некогда. Я пополз дальше, пригибаясь, хоронясь за обломками и в ложбинах, и всё время следил, чтоб между мной и тем местом, откуда прилетела пуля, торчало хоть что-нибудь. Хоть чахлый обгорелый кустик. В темноте и он спасение: снайпер не возьмёт наверняка, если цель мелькает за укрытием.

Второго выстрела не было. И это сказало мне всё. Охотник!.. Никаких сомнений. Простой стрелок или пехота палили бы вслед веером, наугад, лишь бы спугнуть да подранить. А этот выстрелил один раз, хотел наверняка, думал, что поймал меня на движении, на открытом месте, а потом умолк.

Зато сзади нарастал топот сапог и крик. Очевидно, Охотник указал им, куда примерно побежал русский, и теперь за мной шла целая облава.

— Быстрее, Сотников, быстрее, — подгонял я сам себя. А сил нисколько не прибавлялось. Наоборот, будто таяли.

Я понял почему. Крови было не столько, чтоб свалиться замертво, но всё же без повязки она сочилась и сочилась, не переставая, и сапог сделался скользким, а нога слушалась всё хуже. Рана пустяковая, да в горячке и движении, когда остановиться нельзя, кровь быстрее течет. Этак я скоро совсем ослабею.

Надо было срочно уходить с глаз и перевязываться. Только где? Где тут спрятаться?

Впереди из темноты вырос двухэтажный дом. Обычная сталинградская жилая постройка, чудом уцелевшая в немецком тылу. Хотя нет, не совсем уцелевшая, один угол, вон, обгорел, окна на этой стороне выбило взрывами, а дальняя половина стояла, вроде как, целёхонька, только вместо стекол фанерки да одеяло растянуто, будто там кто-то живет. Немцы?

Первым делом потянуло юркнуть внутрь, забиться в какой-нибудь тёмный угол. Но я осадил себя: сунусь в дом, а меня там быстренько обложат, и готова ловушка. Нет. Дом — западня. Надо отсюда рвать побыстрее и подальше.

Я привалился к стене, переводя дух, слился с холодной кладкой и вслушался в ночь. Крики немцев приближались.

Так! Куда дальше?

Рядом скрипнуло, и я вздрогнул. Кто-то смотрел на меня из чёрной щели подъезда, приоткрыв дверь.

— Солдатик! Сюда, — раздался тихий женский голос.

Я крутанулся, вскинув пистолет. Из темноты подъезда выступила женщина. Видно, стояла тут, выглядывала на выстрелы. На плечи была наброшена серая пуховая шаль, а под ней, в распахе, отливал холодным голубоватым блеском шёлк.

Шёлковый халат?

Этот блеск среди сталинградских руин, среди гари и битого кирпича, был совершенно чужим и чудным. Лица её я не разглядел, но уловил запах. Духи. Тонкий дорогой аромат, точно не «Красная Москва», может, и французский даже, будто из другой жизни, из другого какого-то города, где целы стены, где есть чистые простыни, и ходят гладко причёсанные женщины, которым не надо прятаться в подвалах. Вот это меня и поразило больше всего.

— Пойдём, — она потянула меня за рукав. — Скорее!

Мысли заметались, оценивая «за» и «против». А немецкие крики всё ближе, ближе. Они-то меня и подтолкнули. Я решился и пошёл за женщиной, сам не зная, верно ли поступил. Но куда мне теперь бежать? Нога всё слабела. Ну, если что — на самый крайний случай есть пара гранат…

Мы нырнули в подъезд. Я зажимал ладонью рану, косился вниз, на щербатые каменные ступени, — не капает ли кровь, не оставляю ли след. В темноте было не разглядеть, но я всё одно вглядывался и бормотал под нос:

— Наследить нельзя. Нельзя кровь оставлять.

— Идём, идём скорей, — торопила она.

Казалось, друг друга мы совсем не слышим. Она затащила меня на второй этаж, открыла дверь квартиры. Провела по коридору, отворила встроенный в стену платяной шкаф. Раздвинула вешалки с одеждой — от вещей пахнуло теми же духами, — толкнула заднюю филёнку, крашенную фальшивую стенку из фанеры, и за ней открылся тёмный проход.

— Сюда. Быстро, — шептала она горячо, будто чуяла, что я колеблюсь. — За стенкой соседская комната, её после бомбёжки давно заколотили. Да полезайте же!..

Говор её, торопливый и трепетный, был до того искренен, что я поверил.

Я протиснулся за одежду, но тут же обернулся.

— Ступени в подъезде, — сказал я. — Глянь. Если осталась кровь — затри. Быстро…

— Да-да, всё сделаю, сейчас за тряпкой схожу, — выдохнула она, и филёнка встала на место.

Шаги её застучали прочь. Хлопнула квартирная дверь.

Я остался один в темноте, застыл, стиснув «Светку».

Прислушался. Тихо. Ну, значит, есть минута-другая на перевязку.

Можно и оглядеться. Я оказался в тесной комнатке, вроде чулана. Чиркнул зажигалкой, прикрыв огонёк ладонью, повёл вокруг — глухие стены, черно, наружу ни щёлочки, свету не пробиться. Никто здесь не увидит. И всё же я погасил огонь на всякий случай. С вещмешком я и на ощупь справлюсь — через минуту оттуда уже был вытащен перевязочный пакет.

Взялся за побитую пулей ногу.

Когда бежишь с открытой раной, слабеешь быстро — вон как оно вышло. Учту на будущее. Прежде мне с разодранной ногой бегать не доводилось. А царапина-то и впрямь пустяковая. Я прилепил ватно-марлевый тампон, притянул потуже, намотал несколько слоёв бинта. Ну вот. Теперь глотнуть воды из фляжки, отдышаться, переждать.

И тут в квартире хлопнула дверь.

Сперва раздался голос хозяйки. И черт возьми… она говорила по-немецки. А следом — топот сапог и громкая лающая немецкая речь.

Я вскинулся и схватил винтовку, а второй рукой потянулся к гранате.

От автора

Друзья, пока ждёте новую главу, хочу порекомендовать вам другой мой полностью законченный цикл из десяти книг. Вас ждут непредсказуемый сюжет, живые герои, напряжённые схватки и сильные эмоции. Однако, история обязательно приведёт к хорошему финалу. А на первый том сейчас действует отличная скидка:

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/450849