Дом Потапова

Минировали подходы уже вторую ночь кряду, командовал старший лейтенант Прохоров. Левый фланг оставался не прикрыт: там, за грудой битого кирпича, выходило пологое углубление, ложбина, что тянулась от россыпи воронок почти к самому дому. Скрытый подход, очень даже лакомый для немцев. Его-то и надо было надежно закрыть минами. Но этот участок был слишком близко к немецким позициям, работать, даже ночью, на нем опасно.

Сапёры собирались на вылазку молча. Прохоров смотрел на них, и на душе у него почему-то было неспокойно.

— Я вот что думаю, командир, — тихо проговорил стоявший рядом старшина Коровин. — Минеров-то у нас всего двое на всю оборону дома. Только два умельца, что дело по уму знают. Нельзя обоих разом в тот край пускать.

— Что предлагаешь? — так же тихо отозвался Прохоров.

— Одного послать. А в помощь ему кого из наших, из бойцов. Тогда, случись что, не приведи господь, хоть один рукастый у нас да останется.

Прохоров помолчал, обвёл взглядом полутёмный подвал. Бойцы вповалку спали на нарах, кто-то ещё бодрствовал: худой Сашка при свете коптилки шевелил губами, царапал карандашом по бумаге, стихи очередные сочинял. У дальней стены расслабленно сидел Леший.

Вот на Лешем взгляд старшего лейтенанта и запнулся.

Не лежала у Прохорова к нему душа. Урка, из бывших сидельцев. Про советскую власть отзывался сквозь зубы, а раз-другой и вовсе, отвернувшись, выдавал куда-нибудь в стену такое, что хоть в особый отдел бумагу пиши. И с самим Прохоровым каждый раз говорил через губу, будто одолжение делал. Дисциплины в нём не было ни на грош.

— Лешуков! — вполголоса позвал Прохоров.

Тот поднял голову.

— Пойдёшь на задание с сапёром, поможешь минировать.

— Я? Я же к такому не приученный…

— Ничего. Подавать, подносить, землю ковырять — дело нехитрое. Заодно ремеслу поучишься.

Леший недобро сощурился.

— Я только с караула сменился, командир. Чего сразу я-то?

— Приказ не обсуждается. Выполнять. Ясно?

— Ясно, — глухо обронил Леший и потянулся перематывать портянки.

* * *

Сапёр Кривошеин и Леший, сложив в вещмешки несколько мин с принадлежностями и взяв из оружия только пистолеты, чтоб руки оставались свободными, выползли на нейтралку.

Ночь выдалась неспокойная. Где-то слева бухала пушка, а ещё подальше то и дело всплывали осветительные ракеты, и тогда всё вокруг заливало светом. Приходилось замирать, припадать к земле и ждать, пока догорит ракета, и темнота вновь накроет истерзанный город.

— Главное — эту прогалину переползти, — шептал на ходу Кривошеин. — Тут самое голое место. А дальше воронки пойдут, там, если что, укрыться сможем. Ты как? Не выдохся?

— Не части, — оборвал его Леший. — Ползи себе, меньше слов.

Сапёр, обидевшись, насупился и умолк.

«Вот удружил командир, — думал Кривошеин, толкая перед собой мешок. — Дал в напарники уголовника. Одна радость — молчит».

Добрались до ложбины всё же благополучно. Здесь, за насыпью, можно было работать.

Взялись за дело. Кривошеин ощупью ковырял податливую землю вперемешку с обломками, укладывал плоскую тарелку мины в лунку, чуткими пальцами вставлял взрыватель. Леший был на подхвате и осторожно подавал мины. Кривошеин присыпал их сверху, ровнял землю и маскировал мелкими осколками кирпичей, чтоб и днём не отличить. Одну поставил, отполз на метр, за ней другую вправо, потом ещё влево, перекрывая ложбину в шахматном порядке.

Как вдруг сбоку, в темноте, послышались приглушённые голоса.

— Тихо, — выдохнул Кривошеин и ужом скользнул к завалу, вжался в землю внизу, в самую темень. — Немцы.

Из мрака, пригибаясь, двигались тени. Шли прямо на них.

— Сюда. Скорей, — потянул сапёр напарника за рукав.

Кривошеин выхватил пистолет — и тут же холодным потом обдало: стрелять-то ведь нельзя. Пальнёшь — взовьются ракеты, всполошится немец в укреплениях, а это место с немецких позиций простреливается насквозь. И уж тогда уложат обоих, как в тире. Мороз пробежал у сапёра вдоль хребта.

Он покосился на Лешего: чего тот медлит, отчего не прячется?

А Леший вдруг пополз. Не назад, к завалу, а навстречу немцам.

— Куда⁈ — Кривошеин не мог теперь крикнуть, голос сам собой сорвался в шёпот, будто тело собственным каким-то разумением помнило, что шуметь нельзя, и Леший его не услышал. — Ты куда, гад?..

А дальше сапёр увидел такое, что у него в глазах потемнело от злости.

Леший вытащил из-за пазухи смятый белый листок. Немецкую пропускную листовку, которые фрицы тучами сыпали над окопами. Видно, подобрал где-то на нейтралке да сунул за пазуху, как оно у бывалых водится: в хозяйстве всё сгодится. А теперь вот приподнялся и махнул ею.

— Нихт шиссен! — выговорил он по-немецки коряво, но разборчиво. — Ихь эргебе михь! Не стреляйте, сдаюсь!

Кривошеин стиснул пистолет так, что онемели пальцы.

Немцы засуетились, вскинули автоматы. Разведка, ясное дело: ночью прощупывали подходы к дому. Недаром Прохоров велел эту сторону минировать.

— Хальт! Хенде хох! — донеслось из темноты.

Лешего в момент сгребли, заломили руки, поволокли куда-то прочь от дома. Кривошеин вжался в землю и не дышал: его в темноте пока не приметили.

«Пронесло, — толкнулось в голове у сапёра. — А Лешего-то уводят».

Заминировать ложбину до конца он не успел. А теперь то уж что… Собрал остатки мин, подхватил вещмешок и по-пластунски двинул назад, к дому. У подхода его окликнули из темноты, он прошептал пароль, и его пропустили.

Кривошеин скатился в подвал и кинулся к командиру.

— Товарищ старший лейтенант! У нас предатель!

И выложил всё, как было, подробно и обстоятельно, задыхаясь при этом от негодования.

Прохоров слушал доклад, кусая губы. Заложив руки за спину, нервно и дёргано прошёлся туда-сюда. Хуже всего было даже не то, что Леший мог оказаться предателем. Хуже было то, что какая-то часть Прохорова всё ещё не желала в это верить: как ни бесил его этот урка, а боец был отменный и дом держал не хуже прочих. Или нет? Как же он так ошибся?

— Это пятно на нашем взводе! — проговорил он, наконец, и голос дрожал от с трудом сдерживаемой злости. — Теперь каждый будет коситься на соседа и гадать. А мне докладывать в штаб и в особый отдел. А значит, будут последствия… для каждого. И для меня в том числе…

Он оглядел притихших бойцов.

— Особый отдел вытрясет из нас всё. С кем Лешуков водился, о чём говорил, какие вёл разговорчики, кого держал за приятеля. Могут и на переформирование взвод отправить. А кого-то, кто слишком тесно общался с предателем, и в штрафную роту определят. Крепко нас Лешуков подвел, очень крепко…

— Да ни с кем он не водился, — подал голос Кузьма Бабаев. — Сам по себе кот был, гулял, где хотел.

— Эх, — вздохнул Коровин и покачал головой. — А ведь боец был знатный. Как из автомата бил…

— Бил, — зло усмехнулся кто-то из темноты. — А как жареным запахло, шкуру свою спасать кинулся, вмиг лапки кверху. И листовочка, вишь, загодя припасена была. Готовился, стало быть, а не случайно. Наплевал на боевых товарищей!

— Да вы соображаете, что это значит? — вскинулся Сашка. — Он же все наши мины знает! Все подходы, все посты! Расскажет — и нам тут всем крышка!

Тут уж поднялся гул.

— Прекратить панику! — отрезал Прохоров.

Пьетро Морелли, что делил теперь с ними и хлеб, и оборону, сидел в углу и молчал. Потом обронил на ломаном русском:

— Русский народ — народ героев, я это признаю. Но, как это… у нас говорят: одна гнилая груша весь ящик испортит.

— У нас говорят — паршивая овца, — машинально поправил Прохоров.

— Пусть овца, — итальянец пожал плечами.

— Коровин, — Прохоров повернулся к старшине. — Усилить караул. Выставить дополнительные посты. Чует моё сердце, аукнется нам ещё эта ночь.

Настроение во взводе вмиг сделалось мрачным. Не то чтобы боялись, к страху за эти недели уже притерпелись. Но если боишься, значит, угроза снаружи. А предательство давило иначе, изнутри. Свой же был, из одного котла хлебал, тот же дом оборонял, а вон что… оказался гадом-перевертышем.

Все теперь молчали. Лишь изредка кто-нибудь бубнил вполголоса, поминая Лешего недобрым словом: так и знал, мол, что уголовник продаст. У него же на лице написано, но вот не разглядели…

Как вдруг в зал вбежал боец с поста.

— Товарищ командир! Там наш пришёл. Просится впустить! На нейтралке лежит, под домом. Приполз…

— Какой ещё «наш»? — не понял Прохоров.

— Так это… по голосу — Леший. То есть красноармеец Сергей Лешуков.

— Что⁈ — Прохоров вскочил. — Давай его сюда! Живо!

И потянул из кобуры пистолет.

Через минуту в проёме возникла знакомая фигура. Леший ступал тяжело, а за спиной, на плече, теперь висел немецкий автомат. Сам он был перепачкан кровью с ног до головы, так, будто искупался в ней.

— Закурить есть, братцы? — невозмутимо спросил он, но никто не пошевелился.

— Красноармеец Лешуков, — ледяным голосом произнёс Потапов и тут же наставил на него пистолет. — Объясните ваш поступок. Сдать оружие! Семибородов, взять его под охрану.

Морячок шагнул было к Лешему.

— Да чего тут объяснять, — Леший скинул с плеча автомат, поставил на пол к стене. — Вернулся вот.

— Это не объяснение! — рявкнул Прохоров. — Почему сдались в плен?

— Так вы ж сами толковали: спецов по минному делу у нас раз-два и обчёлся. — Леший сплюнул. — Или думаете, нам не слыхать? Разведка на нас перла, четверо немцев. Кабы сцепились — положили бы нас обоих, ну или мы их, так и толку, нас бы пулемет накрыл… а сапёр наш дому нужнее меня. Вот я и отвлёк их на себя. Сдался, значит.

— Вы вообще думаете, что говорите? В плен⁈

— В плен, а куда деваться. Расчёт был такой: меня для допросу поволокут к себе в штаб, к начальству живым. Значит, займутся мною. А там уж поглядим. Верно, сапёр? — Леший поглядел на Кривошеина. — Тебя же не запалили?

Кривошеин замялся, потом неуверенно кивнул.

— Ну… вроде того. Про меня он немцам сразу ничего не сказал, это да. Они развернулись и ушли, а то ведь прямо на меня двигались.

— Не верю я вам, Лешуков, — процедил Прохоров сквозь зубы. — Быстро они вас завербовали. Или вы давно в сговоре были? Отвечать!..

— Думаете, фуфло вам толкаю? — Леший выложил на ящик три солдатские книжки. — Вот. Зольдбухи ихние. Одна офицерская, две солдатских. Автомат ихний. Чем не доказательства? Порешил я их там, троих на перо посадил.

— Это ещё не доказательства, — Потапов взял книжки, стал разглядывать. — Мог с убитых взять, на нейтральной полосе. Автомат подобрать. Или же они тебе сами это все выдали… Чтобы ты к нам лазутчиком вернулся.

Леший поглядел на них исподлобья, и в глазах у него мелькнуло что-то тёмное и лагерное, из прошлой его жизни.

— Знал я, командир, что слову воровскому не поверишь. Ладно, базара нет… ну, гляди сюда.

Он вытащил из кармана окровавленный тряпичный сверток и протянул Прохорову.

— Это что? — нахмурился командир.

— Маза моя, — прищурился урка.

Прохоров развернул и отшатнулся.

— Ох, ё-е!.. — воскликнул он, выронив из рук тряпицу, из которой выпали человеческие уши.

Три окровавленных срезанных уха лежали теперь на полу.

— Тёпленькие ещё, — глухо обронил Леший без всякого бахвальства и удали. — Все от разных. Приглядись, командир: которое поглаже — то офицерское. С него я и начал, когда меня в землянку затащили. Финку нашли и забрали перед допросом, а вот заточку шмоном не нащупали. Тонкая она у меня, тоненькая да востренькая, вот и спасла жизнь.

В подвале повисла тишина. Первым её нарушил Пьетро.

— Значит, всё-таки геройский народ, — тихо сказал итальянец. — Беру назад свои слова. Про грушу.

Никто не засмеялся. Взгляды бойцов, теперь уже восхищенные, остановились на угловатой фигуре Лешего. Смущение и стыд одолевали всех за недавние высказывания о нём.

Леший добрёл до стены и сел, привалившись спиной. Вытер рукавом кровь с лица.

— Ну так чего… закурить-то есть, братцы?

В тот час всем стало неважно, кем он был когда-то раньше. Сразу трое бойцов кинулись к Лешему со своими кисетами.

Коровин оказался быстрее, вложил в пальцы урке уже прикуренную цигарку.

— Покури, братец… Не серчай, если что…

Прохоров же вытащил платок и сам собрал с пола доказательства отваги Лешукова.

* * *

Посёлок Красный Кут, Саратовская область. Госпиталь

Между двумя койками Потапов с Красновым втиснули табурет, а на него пристроили шахматную доску. Играли уже который час. Точнее, Потапов учил разведчика новой для него игре.

— Ну куда ты конём? Куда? — сокрушался Потапов. — Конь так не ходит. Он буквой «Г» скачет. Как разведчик: напрямки ему нельзя, только в обход.

— Тьфу ты, мудрёная наука, — Краснов почесал бритый после здешнего парикмахера затылок и снова уставился на доску.

До Красного Кута они добрались не иначе как чудом. После страшной бомбёжки на Эльтоне из той колонны раненых уцелело немного, но три телеги чудом остались целы, на них выжившие и добрались до Красного Кута. Сюда свозили раненых со всей округи, госпиталь был развёрнут в здании школы номер три. Вот тут они, наконец, и выдохнули.

Первым делом их привели в человеческий облик. Гимнастёрки, бельё, шинели свалили в кучу и отправили в паровую дезинфекционную камеру, прожаривать горячим паром, а самих обрили наголо, обработали керосиново-дегтярным составом против всякой живности, от которого щипало кожу и першило в носу.

Настоящую баню с паром им не позволили: горячий пар, как было сказано, мог разбередить едва начавшие заживать швы. Хотя Потапов подумал, что после солёного озера это уж вряд ли страшно, но спорить не стал. Тем более, что помывку вновь прибывшим всё-таки устроили. Баню приспособили в бывшем сарае, который затянули поверху брезентом. Внутри установили две железные печки, обложили камнем, грели на них воду в больших флягах, а мылись раненные из шаек тёплой, чуть остывшей водой. После окопной грязи и это казалось раем.

А потом их накормили. Борщом и разваристой картошкой, и всё это горячее, густое, дымящееся. После недель на сухарях да тушенке миска горячего борща казалась почти невозможным счастьем.

Краснов проиграл в шахматы третью партию кряду, крякнул и отодвинул доску.

— Да ну тебя, Мишка! — махнул он рукой на лейтенанта. — Давай лучше в картишки. В двадцать одно!

— Шахматы, Егор, это стратегия, — назидательно сказал Потапов. — А карты что? Дурь одна.

— Стратегия… — недовольно проворчал Краснов. — Пойду-ка лучше покурю.

Палата их была бывшим школьным классом. Только парты вынесли, вместо них рядами встали скрипучие железные койки, а на стене осталась всё та же чёрная классная доска, на которой мелом был написан распорядок дня. Нынче палата пустовала наполовину: несколько человек на днях выписали, а новых ещё не подвезли.

— Эй, боец! Давай сыграем, — окликнул молодого соседа Потапов. — В шахматы умеешь?

Тот повернул голову.

— Ну, умею.

— Так садись. Сидеть-то можешь? У тебя, вон, только одна рука перевязана.

— Одна перевязана, другая в порядке, — отозвался боец без всякой охоты. — Настроения только нет.

— А ну встать, боец! — вдруг гаркнул Потапов по-командирски. — Кто таков?

Раненый по вбитой привычке подобрался, поднялся, вытянулся и доложил:

— Красноармеец Гаврилов. Из тысяча сто пятого пушечного, артиллерийского.

— То-то же. Садись, красноармеец, — смягчился Потапов. — Будем мозги разминать.

Молодой нехотя присел к доске. И тут Потапова будто резануло по памяти. Гаврилов. Артиллерист. Он смотрел на бойца и пытался вспомнить. Откуда ему знакома его фамилия?

— Тебя как звать? — осторожно спросил лейтенант.

— Степаном. Стёпа. А что?

Потапов не ответил сразу, зато смотрел на него во все глаза. Так вот он какой.

— Герой, стало быть? — спросил он, наконец, кивнув на перевязанную руку.

— Какое там, — вздохнул Степан. — Даже до дела толком не дошло. Посекло меня осколками от бомбы при налёте. Один, зараза, глубоко засел, насилу вынули. Второй месяц вот валяюсь. Ребята воюют, подвиги совершают, а я тут пролёживаю. Тоска.

И тут Потапов вспомнил.

Вспомнил тот недействующий полустанок под Эльтоном. Вспомнил старуху, что совала им в телегу половину каравая, а сама всё заглядывала в лица, всё спрашивала дрожащим голосом: не видали ли сыночка её, Степана Гаврилова? Двое, мол, сыновей на фронте и оттуда пишут исправно, а от третьего, от Стёпы, с лета ни весточки, ни строчки.

И грешным делом, конечно, боялась — погиб сыночек, потому писать и не может. С того света не пишут.

— Погоди-погоди, — Потапов подался вперёд. — А мать у тебя есть? Под Эльтоном, на полустанке живёт?

Степан вскинул на него глаза.

— Есть… А вы откуда?..

— И два брата у тебя воюют? Так?

— Ну да, — Степан уже растерянно смотрел на лейтенанта. — Откуда вы всё это знаете?

Потапов помолчал. А потом голос его дрогнул и налился злостью. Потапов хотел сказать что-нибудь жёсткое, командирское, да сдержался и лишь прохрипел глухо.

— Что ж ты, Гаврилов, матери-то не пишешь? — проговорил он с укором. — Она там вся извелась. Нас на полустанке хлебом кормила, последним делилась, и всё про тебя выспрашивала. Всех подряд… А ты тут лежишь и молчишь. Настроения у него нет… Совесть-то есть?

Потапов не стал всё-таки говорить, что та, видно, уже выплакала все глаза — в каждом из них узнавала и не узнавала своего сына, будто и не надеялась уже разглядеть его черты, когда встретит.

Степан, выслушав, опустил голову.

— Да что писать-то, товарищ лейтенант… — глухо забормотал он. — Валяюсь тут, как солома в амбаре, харчи казённые перевожу. И рассказать нечего. Братья мои уже медали имеют, а я… Что писать? Стыдно.

— Стыдно ему, — Потапов покачал головой. — А про мать ты подумал? Ей не медали твои нужны. Ей знать нужно, что ты живой. Что дышишь. Ну-ка, бери листок и карандаш. Пиши письмо, чтоб я видел. Живо!

— Так это… — Степан беспомощно повёл перевязанной рукой. — Не могу я, товарищ лейтенант. Правая не работает.

— Тогда диктуй, — отрезал Потапов. — Я запишу.

— А чего диктовать-то?

— А мне за тебя ещё и письмо придумать? — насупился Потапов, но тут же взял листок и карандаш, склонился над табуретом. — Диктуй, как есть… что жив-здоров, что идёшь на поправку, и что вернёшься немца добивать. Да про неё спроси, как она там, как здоровье. Нечего ему писать, тоже мне. Матери это письмо будет дороже всякого ордена.

Степан открыл было рот, чтоб диктовать, да так и не смог. Отвернулся к стене. По небритой щеке его сползла слеза, и он её не вытер.

— А ведь верно, товарищ лейтенант, — выговорил он сипло. — Всё об себе думал, дурак. Об медальке, будь она неладна. Об том, что не отличился. А мать… про мать и не вспомнил. Она там ночей, верно, не спит, а я…

— Молодец, что понял, Стёпа, — сказал Потапов. — Молодец… Береги мать. У меня вот нет никого, и написать некому, а ты… береги…

Шахматы были собраны в коробку. Потапов писал, а Степан диктовал — сперва запинаясь, потом всё горячее, будто прорвало в нём что-то, что копилось и давило второй месяц: «Жив, мама, жив твой Стёпа, скоро свидимся»!