Казалось, сама земля накренилась. Но только на миг. В скуле гудело, перед глазами плыло, но тело сработало само — ещё сам не зная, что сдюжу, я уже стоял на ногах.

Противник не стал сдёргивать с плеча винтовку, не успевал. Он увидел, что я поднимаюсь, и ринулся сверху, не давая мне встать. Здоровый, гад! Не таким я себе представлял баварского Охотника.

Кулак пошёл мне в голову второй раз. Но теперь я был готов: сгруппировался, пригнулся, и удар прошёл вскользь, ободрав ухо. Зато второй рукой он толкнул меня в плечо, и я, так и не выпрямившись, снова опрокинулся на землю. Нож вылетел из пальцев и канул в кирпичном крошеве. В последний момент я освободился от ружейного ремня.

А он уже навалился сверху всей немалой тушей. Пальцы железной хваткой сомкнулись на моём горле. Винтовка его съехала с плеча и повисла на ремне наискось, ствол теперь мотался сбоку, у самого моего лица.

Дышать стало нечем. Я рванул его запястья в стороны — куда там, не расцепишь. В глазах поплыли тёмные круги.

Ствол карабина!

Я ухватился за него обеими руками и дёрнул вбок что было сил. Винтовку крутануло на ремне, приклад пошёл за спину, и мушка со всего маху врезала ему по уху. А я ударил еще, как рычагом бил его же винтовкой.

Он глухо взвыл, хватка ослабла, и я вывернулся, глотая воздух пополам с кирпичной пылью. Он откатился, вскочил. Вскочил и я. Развалины качались, тёмные круги никак не желали рассасываться, они так мешали мне видеть противника, что казались осязаемыми, и хотелось взмахнуть рукой, чтобы их наконец прогнать.

Он отшатнулся на шаг и рванул-таки винтовку с плеча. Ему-то стрелять можно — свои в ста шагах. Полсекунды, и он вгонит в меня пулю.

И даже этого мгновения я ему не дал.

Прыгнул, сжимая дистанцию, вцепился обеими руками немцу в грудь. Ствол мотнуло, и винтовка вылетела из рук, брякнув о кирпичи. Мы же покатились по обломкам, сцепившись, как два бульдога.

Хватка у него была медвежья, но на перекате я всё же вышел наверх. Оседлал, придавил к земле. Душить не стал — такую шею всё одно не продавишь. Ладонь сама нашарила обломок кирпича.

Удар!

Ещё! И ещё.

Я остановился, лишь когда лицо подо мной перестало быть лицом.

Секунду ещё сидел на нём верхом и просто дышал. Кровь бухала в ушах. Только теперь я вспомнил про пистолет — в драке не было времени не то, что выхватить, даже клапан кобуры расстегнуть. Я ощупал пояс. Клапан был расстёгнут. Кобура — пустая. Выпал, выходит, в схватке, как и нож. Но это всё неважно. Я справился. Я завалил снайпера! Всё, конец дуэли…

Только вот одеколон. Никак не шёл у меня из головы этот запах.

Не вставая, я распахнул на убитом маскировочную куртку и пошарил по карманам кителя. Пальцы тряслись и не слушались. Под ними звякнул помятый портсигар со свежей бороздой от моего ножа. А рядом нашлась серая книжица. Документы. Я выронил её, поднял, кое-как подцепил обложку и пролистнул слипшиеся страницы.

В глаза ударила строка с частью:

«Verst. Kroat. Inf.-Rgt. 369».

Немецкий я знал мало, и, понятно, Таня не могла обучить меня специальным военным терминам. И всё же… Я сдёрнул маскировочные лохмы с его плеча. На рукаве кителя открылся щиток — красно-белая шахматка.

Твою же мать! Это хорват. Не баварец! Это не баварский Охотник. А где же тогда…

Мысль обожгла холодом, и додумывал я её уже в падении, всем телом вжимаясь в обломки.

Цвик!

И тут же пуля щёлкнула о стену — там, где только что была моя голова. Хлопок выстрела докатился следом, с запозданием.

Сука! Вот же сука! Он здесь и только что использовал живца. И не абы какого — настоящего стрелка: достаточно меткого, чтобы снять Адольфа, и всё же не слишком ценного по нацистским меркам, чтобы сдохнуть в норе вместо Охотника. Надушенного хорвата из легиона — их одних из всей союзной своры немцы пустили в сам город. Посадил в приметную нору, дал ему выстрелить, а сам залёг подальше, в глубине, и ждал. Ждал, что Призрак не утерпит и придёт за скальпом врага.

И Призрак пришёл. Как мальчишка. Я подготовился, я поднял перчатку — и слишком уж хотел, чтобы это был он, вот в чём беда.

Прочь, прочь. Я пополз, не поднимая головы. Вторая пуля легла точно туда, где я лежал мгновение назад, — выщелкнула фонтанчик пыли.

Из-за крупного обломка я дотянулся до «Светки», подтащил её за ремень. Так. Выходов у меня отсюда два. Вперёд — на немецкую траншею. Или назад, как пришёл. Только назад нельзя: там, над моей обратной дорогой, он и караулит.

Я выглянул в сторону траншеи. Там, конечно, уже обернулись на выстрелы. Каски крутились, кто-то тыкал рукой в мою сторону.

Бах!

Третья пуля расплескалась о простенок над самой головой, брызнув крошкой и колючим огнём. Черт! Разрывная. Охотник показал им, где я, обозначал цель. И теперь из окопа, пригибаясь, полезли серые фигуры. Одна, другая, третья. Прямо в мою сторону, к развалинам.

Попал, так попал… Обхитрил меня баварец, переиграл вчистую. Вперёди немцы, позади снайпер! И времени на один вдох.

Вдох я потратил на то, чтобы оглядеться.

Серые фигуры, выползшие из траншеи, двигались вразнобой: перебежками, от воронки к воронке, где пригнувшись, где почти ползком. До развалин им оставалось меньше сотни шагов.

И тут им в спину застрочил пулемёт.

Наш! Из дома Потапова. А ну, родненькие! Подсобите Скрипачу!

Но расстояние слишком дальнее, прицельно с такой дистанции никого оттуда взять нельзя, а всё-таки очереди легли рядом с цепью, и хотя бы на несколько мгновений серые фигуры уткнулись в землю.

Спасибо вам, братцы!

Немцам теперь приходилось вертеть головой на обе стороны: и вперёд глядеть, и в тыл. И всё же они поднимались и короткими перебежками пробирались ко мне.

Думай, Скрипач, думай. Спокойно. Паника хуже пули.

Что у меня есть? «Светка» с оптикой, запасец патронов. Две гранаты на поясе. Мёртвый хорват в немецком камуфляже, его карабин в кирпичах. И мёртвая полоса города сбоку: рельсы, трамваи, давно увязшая в земле броня. Утром я сам прикидывал: тут на роту лёжек хватит. А один Скрипач — не рота, укроется, верно? Вот и проверим.

Что у Охотника? Пристрелянная точка. Но скоро в его сектор набьётся своя же пехота, и стрелять ему станет нельзя. Значит, и у него бегут минуты. Он будет метить меня, пока может.

А пехота… Пехота верит глазам. Что увидит, в то и палит.

Вот на этом и сыграем.

Документ хорвата я сунул за пазуху. В штабе за такую книжицу спасибо скажут. Потом подтащил немецкого союзника к пролому, что глядел на немецкие траншеи, и усадил спиной к косяку, лицом к немцам. Тяжёлый, гад, — умаешься, пока сладишь. Под него, между землей и задом, я подсунул лимонку: предварительно выдернул чеку и придавил спусковой рычаг всей его мёртвой тушей. Сиди, стрелок. Послужи напоследок.

В руки же ему вложил его же карабин, пристроил ствол на кирпичный излом. Со стороны — стрелок как стрелок: засел в проёме, ведёт огонь. Я лёг сбоку, за его плечом, и дотянулся до спуска.

Бах!

Я бил не слишком метко, поверх редкой цепи — лишь бы увидели, откуда огонь. И они увидели.

— Дорт! Дорт! Шарфшютце! (Там! Там! Снайпер!) — заорали от цепи.

По проёму захлестало. Пули защёлкали о кирпич, зацокали по косяку, ударили в мёртвого хорвата — раз, другой, пятый. Он вздрагивал, будто живой, и это только раззадоривало стрелков. Цепь залегла и лупила по «снайперу» со всей солдатской злостью.

А я уже уходил.

Перевалился через дальний бок развалин, через осыпь, и ходу. Полз, полз, вжимаясь в каждую щель, огибая груды битого кирпича — так, чтобы между мной и немецким снайпером всё время торчало хоть что-нибудь. Где-то там, в глубине, сидел баварец, и его оптика внимательно ощупывала подступы. Тело после драки брало своё: правая нога затекла и слушалась плохо, помятое хорватом горло свистело на вдохе. Но нету времени, ни секунды нету.

Я прокладывал между собой и ним пядь за пядью.

А потом завалы кончились.

Впереди лежало открытое пространство — шагов тридцать голого пустыря до перевёрнутого трамвая. Соваться туда, под прицел Охотника — самому лечь на его счёт. Я вжался за последней грудой и стал ждать.

Рано или поздно они собьют хорвата с гранаты.

Позади надрывалась стрельба: пехота молотила по проёму, потом подключился пулемёт с немецких позиций — длинными очередями бил взахлёб. И хорват своё отслужил: то ли пуля свалила его набок, то ли под очередью «размяк»…

Ба-бах!

Грянул взрыв гранаты в развалинах под хорватом. Лимонка дождалась своего часа. Над развалинами встало облако кирпичной пыли, стрельба на секунду захлебнулась — подступающие залегли, заорали, закрутили головами…

Эту секунду я и взял. Знал, что и Охотник всё же дёрнется, отвлечется на взрыв.

Вскочил словно пружина. Рывок через пустырь — тридцать шагов, двадцать, десять! Ну!

Перевёрнутый трамвай вырос ржавой стеной, я нырнул за него, перекатился. Дыхание рвалось, горло свистело на каждом вдохе. Кажется, так быстро я никогда не бегал. По трамваю тут же звякнула снайперская пуля, но я уже залег. Прозевал меня баварец. Слава Богу, прозевал.

Дальше, у рельсов, косо осел в землю штурмгешютц-3 — немецкая самоходка. Этакая приземистая гусеничная коробка без башни, явно увязла тут ещё в первые штурмы. До неё было шагов двадцать открытого места. Но тут небольшой земляной гребень, и от снайпера можно укрыться.

Отдышаться всё же вышло, хотя в груди и покалывало мелко, вот только нога снова одеревенела. Я саданул кулаком по бедру — очнись, родная! Не время!

Ещё чуть перевел дух, дождался, пока пулемёт зайдётся длинной очередью, и пополз. Вот и самоходка. Почти дополз.

Цвик!

Пуля лизнула броню над темечком, высекла быструю искру — и я рыбкой ушёл за перебитую гусеницу, под кормовой свес. Увязшая махина сидела косо, под кормой темнела щель. В неё я и втиснулся. Прижался к холодному железу, замер.

Фух! Успел!

Пахло старой гарью и трупами. Видимо, в самоходке кто-то нашёл свой последний приют, и вылазок за ним не делали. Сверху меня укрывала броня кормы. С боков — темень да стальная гусеница.

Стрельба у конторы стихала. Потом сквозь редкие выстрелы прорезался голос:

— Хир! Тотер камерад! (Здесь! Мёртвый товарищ!)

Разобрались. Значит, сейчас начнут искать живого.

Цвик! — пуля щёлкнула где-то по броне надо мной.

Знает, что меня не достать, но пугает, сволочь. Вот же упёртый гад… А потом и от развалин по броне захлестал огонь, пули замолотили по корпусу, как град по железной крыше. Треск стоял такой, что заныли зубы.

Я лежал, вжавшись в холодный грунт, и размышлял: дело ясное, отсюда меня рано или поздно выкурят. Или обойдут и закидают гранатами.

Уходить! Сейчас, пока они ещё жмутся к развалинам.

Я огляделся из-под свеса. Шагах в десяти, у самых рельсов, горбилась куча балласта — песок пополам с мелким щебнем, отсыпка под шпалы. За ней тянулась рельсовая канава.

Последняя граната легла в ладонь. Ну, милая, сработай!

Бросок и взрыв!

Куча встала столбом. Песок поднялся плотной взвесью, ее растянул на меня ветер. Отлично! На полминуты, никак не меньше, появилась пылевая завеса. Мне хватило и десяти секунд: я выкатился из-под кормы, в три прыжка домахнул до канавы и свалился в неё, под прикрытие ржавой рельсы. Стрельбу не останавливали: пули так и секли взвесь за моей спиной, молотили по куче и по броне.

Мимо, суки. Мимо.

Я пополз по канаве, забирая по широкой дуге прочь из его сектора. Ржавая рельса вела меня, как перила. Воронка. Ещё воронка. Обгоревший остов грузовика. Грохот стрельбы за спиной понемногу глох.

В большую воронку я стёк, как вода. Лёг на дно, на холодную глину, раскинул руки и с минуту просто дышал.

Болело вообще всё. Скула горела, ухо саднило, горло при каждом глотке поминало железные пальцы хорвата. Руки тряслись от перенапряжения и нервного отходняка… Холод от глины так и пробирал.

Я вытащил из-за пазухи хорватский докумет, глянул на серую обложечку и хмыкнул.

Не зря сходил. Теперь мы знаем: хорваты из легиона здесь, на этом участке, на передовой бок о бок с немцами. Значит, где-то рядом может быть стык, где немецкая часть к легионерам притёрта. А стык, если его нащупать, всегда слабее ровной стены. Такая вот ниточка.

Отдышавшись, я перевернулся на живот и пополз к оврагу окружным путём, каким меня никто бы не ждал.

Счёт один-один, баварец. Пусть ты подловил меня, но я ушёл у тебя из-под носа, а коллегу твоего уничтожил.

Во мне уже вновь кипел азарт охотника. Дуэль только начиналась.

* * *

Потапов лежал в темной трубе и слушал. Разрывов больше не было. Снаружи, где только что ходуном ходила земля, стало тихо. Совсем как в могиле. Он усмехнулся в темноте разбитыми губами: а это и была могила — железная, тесная, насквозь пропахшая ржавчиной и солью.

— Слышь, лейтенант, — глухо отозвалось спереди. — Ты чего молчишь? Отзовись.

— Тут я, — сказал Потапов. — Жутко здесь, Краснов. Дышать нечем. Задыхаюсь.

— Кажется тебе. Воздух есть. Ты щёку подставь — тянет. Чуешь, тянет? Раз тянет, значит, есть выход.

«Разведчик, он и в трубе разведчик», — подумал Потапов.

Горячка бомбежки спала, и тело вспомнило про боль. Заныла рана под повязкой, а следом отозвалась каждая косточка, каждый нерв. Потапов скрипнул зубами.

Нужно выбираться.

Он толкнулся назад, попробовал ползти обратно ногами вперед, но тут же упёрся сапогами в железо. Труба позади была сплющена: близкий разрыв смял её, как пустую консервную банку. Потапов стукнул каблуком раз, другой.

Бум! Бум!

Глухо и мёртво.

— Эй! Помогите! Кто-нибудь! — закричал он, и крик заметался по железу, оглушая его самого. — Мы здесь! Здесь мы!

Снаружи молчали. Никто его не слышал. Может, и некому было слышать.

— Всё, лейтенант, отставить, — сказал он сам себе вслух.

Снова послышался голос разведчика:

— Назад дороги нет, сзади нас запечатало. Вперёд надо. Хрен его знает, куда эта труба ведёт, а только другого пути у нас не осталось. Ползти можешь?

Потапов полежал секунду, слушая, как колотится сердце.

— Жить хочу, — сказал он. — Значит, могу. Нам надо выжить, Краснов. Я должен вернуться в Сталинград. К своим. Слышишь?

— Вот это разговор, — невесело хохотнул разведчик. — А то иначе что про нас напишут? Окочурились в старой трубе, как кильки в банке. Вот так смертушка — геройская, ничего не скажешь. Нет уж, братец. Давай за мной.

И они поползли.

Сколько ползли — ни один потом сказать не мог. Время в этой бесконечной трубе будто изникло вместе со светом. Ржавое железо гудело от каждого их движения, соляная корка на стенках крошилась под ладонями, резала кожу и сыпалась за ворот. Потапову приходилось хуже, все сильнее давала о себе знать рана: он часто останавливался, надсадно дышал, глотая затхлый, будто могильный воздух, от которого мутило. И полз дальше.

А в одном месте труба едва не оставила их в своей утробе насовсем. Близкий разрыв сильно вмял ей бок, лаз сузился, и Потапов застрял. Пришла жуткая мысль: вот здесь он и останется, в железной кишке, в двух шагах от воздуха. Дыхание сорвалось.

— Краснов… — просипел он. — Зажало…

Разведчик, кряхтя, сдал назад, нашарил в темноте ногой.

— Держи-кась за ногу! И выдыхай! Полный выдох, лейтенант, и плечо одно вперед! И! Тяну!..

Рывок. Железо только проскребло по лопаткам, не желая отпускать, и Потапов выскользнул из сужения. С полминуты он лежал, хватая ртом прель и ржу, и слушал, как стучит, будто в несколько рук, у него в висках.

— Ничего, — бухтел спереди Краснов. — Труба нас спасла от бомб. Неужто чтобы убить, заморить? Нет же! Пожмёт-пожмёт, да отпустит.

И они поползли дальше.

Подбадривало одно. Спереди тянуло свежестью — уже отчетливо, все больше и больше. С каждым десятком метров свежесть будто бы наливалась солью, пахла теперь водой — большой водой, будто морем. Откуда здесь море? Нет здесь рядом никакого моря. А только надежду этот солёный воздух давал, и Потапов вцепился в неё зубами.

И вскоре впереди забрезжил свет.

— Живём, лейтенант! — сипло крикнул Краснов. — Свет впереди! Ну, напрягись, потерпи. Скоро из этого саркофага выберемся! И на волю, на воздух!

Насчёт воздуха он ошибся.

Труба у самого конца была изъедена ржавчиной до дыр и обрывалась прямо в воду. Свет бил сквозь многочисленные дыры, а вот сама труба уходила в стылое и соленое озеро. И казалось, что края ему нет.

Им было уже всё равно. Хоть в воду, хоть в огонь — лишь бы на волю, лишь бы вон из узкого железного нутра. Краснов вывалился первым. Следом Потапов. Он рухнул в воду с головой.

Вода обожгла холодом и солью разом. Соль будто зубами вцепилась в ссадины, беспощадным пламенем ожгла каждую царапину. Потапов хлебнул рассола, горького до нутряной судороги, забился было, почудилось, что под ним глубина, что тонет, но Краснов уже держал его за ворот.

— Вставай, лейтенант! Вставай, тут едва по колено!

Ноги нашли дно. Потапов встал, шатаясь, выкашливая горечь. И это было счастье. Железный гроб остался позади.

Воды и вправду оказалось по колено, а дальше, к берегу, ещё мельчало: розовато-седая гладь была местами схвачена белой соляной коркой. Там, дальше у завода, видны были и люди.

— Смотри! Не всех накрыло, — выдохнул Потапов, кивая в сторону заводика.

Они обнялись, стоя в воде, мокрые, продрогшие. Только друг за дружку и держались эти двое, да за своё желание жить и сражаться. Счастливее их в тот час никого не было, наверное, на всём Сталинградском фронте.

— Живы… — бормотал Потапов. — Живы, Егор! Живы…

— Ну, а я что говорил, — улыбался разведчик, стуча зубами от холода. — Рано нам помирать! Рано!..