Потапов лежал на койке в полевом госпитале левого берега, укрытый поверх одеяла еще и шинелью.

Большая брезентовая палатка тепло держала плохо. Ветер с Волги продувал её насквозь, и железная печурка в центре, сколько ни глотала дров, согревала только тех, кому посчастливилось лежать рядом. Пахло карболкой, махоркой и прелым сеном — им были набиты тюфяки на жердяных нарах. Раненые лежали тесно, и ходячие, пробираясь между нарами, то и дело задевали костылями чужие ноги.

— Привет, пехота!

К нарам Потапова, стуча костылями, подошёл боец с перевязанной голенью. Потапов приподнялся на локте, сощурился.

— Не узнал, что ли? — усмехнулся тот. — Сержант Краснов я, Егор. Ты же меня со своим гарнизоном спасал, к себе вытаскивал.

— А, разведка! Узнал, узнал. Зрение что-то упало после ранения, не серчай.

Краснов повернулся к соседним нарам:

— Можно, браток, присяду? С товарищем поговорить.

Сосед молча подвинулся, и разведчик уселся напротив, пристроив костыли между колен.

— Говорят, перебрасывать нас будут, — сообщил он, понизив голос. — В нормальный госпиталь, стационарный. Правда, далеко: под Саратов, посёлок Красный Кут.

— Откуда вести такие?

— Ну, я ж разведчик, — улыбнулся Краснов. — Вот и разведал.

Михаил Андреевич в душе таким вестям обрадовался. Полевые госпитали левого берега были предназначены больше для легкораненых: подлечили — и обратно на переправу, на тот берег в Сталинград. А тяжёлых старались отправлять дальше в тыл, да не всегда успевали. К тому же немец повадился бомбить и левый берег: красный крест на брезенте его лётчиков не смущал нисколько, и зенитного прикрытия здесь почти не было.

Потапов пригляделся к собеседнику. Под глазом у разведчика виднелся старый, уже желтеющий синяк, и губа припухла.

— Что это у тебя на лице?

— Да ерунда. До свадьбы заживёт, — отмахнулся Краснов. — С особистами разговаривал.

— Вот же сволочи, — нахмурился Потапов.

— Да не, не скажи. — Разведчик покачал головой. — Там молодой один был, сильно ушлый. Всё шпиона во мне искал. Съездил пару раз по морде… Ну, я его запомнил, на всякий случай. А потом пришёл матерый со знаками различия политрука — и как отчихвостит молодого! Ты что, говорит, творишь? Это же разведчик, сержант, у него на счету столько выходов боевых, языков ценных не раз приволок — а ты его по морде? Еще раз повторится, сам за ленточку за фрицем полезешь! Уразумел? И кулак ему показывает. Я думал — врежет. Но, видать, меня постеснялся… В общем, повезло мне, товарищ лейтенант, что в плену я всего ничего пробыл. Ночку одну. А фрицы меня сразу обратно скинули. На парашюте, как агитматериал, тьфу их так. С табличкой на груди: вот, мол, ваш разведчик, дарим обратно — расстреливайте… — Краснов дёрнул щекой. — Эх, позорище какое, меня сержанта красной армии, как тюфяк с сеном!

— Ничего позорного в этом нет, — нахмурился Потапов. — Ты же не сам сдался.

— Ну да. На мине мы подорвались. С боевым другом моим, с Лёшкой Федотовым…

Краснов помолчал, глядя в брезентовый потолок. Друга он поминал как убитого.

Не знал ещё сержант, что Алексей Федотов, дружок его закадычный, жив. Что прячется он сейчас в немецком тылу, в уцелевшем подполе дома Евдокии, и до своих ему идти ещё долго.

В палатку тем временем вошла молоденькая и потому уж больно деловая медсестра — халат поверх ватника, косынка по самые брови.

— А ну не курить здесь! — звонко прикрикнула она на дальний угол, и там торопливо замахали ладонями, разгоняя дым.

Дошла до потаповских нар, подбоченилась:

— А вы, товарищ пациент, чего лежите, не встаёте? Расхаживаться вам надо. Помаленьку, на воздух выходить.

— Сил нет, сестра, — улыбнулся Потапов.

— Сил потому и нет, что вы их не возвращаете. Ну-ка, давайте: чуть привстаньте… вот так… сядьте. Больно?

— Да вроде нет.

— Вот и хорошо. — Она поправила ему шинель.

— Сестра, а правда, что нас в другой госпиталь переправят? — поинтересовался Потапов.

— Сегодня подводы должны подойти, — кивнула девушка. — Слышала такое. Да, и вот ещё: вам товарищ военврач велел письмо передать. Из вашего дома.

— Письмо? Из дома? Погибли у меня все на родине, кому писать… — не понял Потапов. И тут же дошло: — Дом Потапова⁈

— Вот уж не знаю, — медсестра протянула сложенный треугольник. — Написано — из дома Потапова, значит, ваш дом.

Про ранение и слабость Потапов будто забыл начисто — чуть не вскочил, схватил письмо. Краснов пересел ближе, заглядывая через плечо.

Потапов взял серый бумажный треугольник и повертел в руках. Наискось по бумаге лиловел штамп: «Просмотрено военной цензурой». Обратный адрес — номер полевой почты его же полка. Письмо из того самого дома. Из его дома.

Наконец, решился и развернул треугольник. Лист весь исписан химическим карандашом разными почерками: одни строчки шли ровно, другие валились набок, а третьи цеплялись за самый край бумаги. Писали, похоже, всем гарнизоном, передавая карандаш из рук в руки.

«Здравствуйте, дорогой наш товарищ лейтенант Михаил Андреевич! Пишут вам бойцы вашего взвода. Все живы, здоровы, чего и вам от всей души желаем. Дом наш стоит и стоять будет. Немец на нас атаку делал большую, с пушкой… отбили, и пушку его уделали, потерь убитыми не имеем. Паёк сейчас дают добрый, траншею до своих дорыли. Помкомвзвода Старшина Коровин».

Дальше почерк менялся на размашистый, с завитушками:

«Товарищ лейтенант, это я, Ванька! У нас новый командир, вы его знаете. Поначалу он, между нами говоря, в штаны наложил, а теперь ничего, обвыкается! Прозвали мы его Зелёнкой! И не потому, что молод да зелен, а потому как помирать собрался, когда вдруг его осколком чиркнуло. Передайте, кричит, отцу, я не испугался! А там царапина — зелёнкой помазать! Смеху было на весь дом. Только вы ему не проговоритесь, а то он нас до смерти замучает уставом».

Потапов фыркнул, не сдержался — и тут же всё-таки рассмеялся, запрокинув голову.

— Ты чего? — заглянул в письмо Краснов.

— На, читай… Зелёнка! Ой, не могу… — Лейтенант утёр глаза и побежал взглядом дальше.

Следом были три строки, корявые и тяжёлые, как брёвна в срубе:

«Кузьма пишет. Воюем. Патронов хватает, харч есть. Выздоравливайте, товарищ лейтенант».

Потом — торопливые, мальчишеские:

«А я флажками миномёту сигналил, меня Морячок семафорить выучил! Немцы как драпали! Сашка».

Потом — аккуратные, девичьи буковки:

«Михаил Андреевич, поправляйтесь и берегите себя. Мы вас очень ждём. Таня».

А ниже вкривь и вкось, будто чужой рукой, старательно выведено было:

«Салют, командир! Наслышан про тебя! Пьетро».

— Пьетро? — Потапов поднял глаза на Краснова. — Это что ещё за Пьетро у меня в доме?

— Не иначе пополнение, — пожал плечами разведчик.

Ответ нашёлся тут же, коровинским почерком, в самом низу листа:

«Не удивляйтесь, товарищ лейтенант, это итальянец наш, Петруха. Сам к нам перешёл, теперь с нами воюет. Идейный, а когда поёт — заслушаешься. А Сотников с Саяном сейчас на вылазке, бьют фрицев по своему счёту. Ждём их, волнуемся, как вернутся — сразу отпишем. Не по уставу скажу, а по сердцу: храни вас Бог, Михаил Андреевич».

Потапов дочитал и долго сидел, глядя на серый листок. Непрошеная слеза набежала на глаза, и он быстро, воровато стёр её рукавом.

— Ничего, — пробормотал он в письмо. — Держитесь, парни. Держитесь. Сотникова слушайте, прошу вас… И ты, Зелёнка, слушай. В особенности.

Краснов понимающе улыбнулся:

— Крепкие у тебя ребята, лейтенант.

— Крепче железа, — вздохнул Потапов, пряча красные глаза и бережно сворачивая треугольник по старым сгибам. — Как это у поэта сказано: гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей.

* * *

А вечером подъехали те самые подводы.

Ни одного грузовика, ни одной машины, а только раздолбанные телеги, запряжённые лошадьми. Да и не одними лошадьми: когда Потапова, поддерживая под руки, грузили на скрипучую телегу, он разглядел в голове колонны пару подвод на быках. В здешних степных краях быки в упряжи были делом обычным.

Повозок еле хватило. В охранение обозу выделили стрелковое отделение и двоих автоматчиков. Хоть немцев на этом берегу не было, тыл, но опасаться приходилось другого. Авиация противника ходила и над левым берегом, потому двигаться предстояло только ночами, даром что линия фронта осталась за Волгой.

Потапов и Краснов уселись рядом. Извозчиком на их телеге оказался дедок в тулупчике. Он почмокал губами, понукая лошадёнок, и телега тронулась в общем строю колонны.

— Далеко ехать-то, отец? — спросил лейтенант.

— Э-эх, далече, милок. Далече.

— Что-то я не пойму. — Потапов повертел головой. — Припасов-то съестных при нас никаких. Зато талончики какие-то выдали, бумажные.

— Так талончики аккурат для питания и есть, — охотно пояснил дедок. — Поедем через станции, а там пункты продовольственные стоят. По талончику и будете отовариваться, честь по чести.

Обоз втянулся в степь, и ночь проглотила его целиком.

А у Потапова на душе было неспокойно. Он лежал на сене, глядел в чёрное небо с крупными холодными звёздами и никак не мог унять смутную, беспричинную тревогу. «Эх, совсем я расклеился, — думал лейтенант. — В тылу ведь уже, в госпиталь везут, охрана при обозе. Что тут может случиться? Сотников бы на моём месте шутки шутил. А я вот плохое надумываю…»

— Сотников у тебя добрый боец, — отозвался вдруг Краснов с соседнего края телеги.

Оказывается, последнюю фразу Потапов, сам того не заметив, проговорил вслух.

— Повезло мне с ним, — вздохнул командир. — И дому повезло.

* * *

После скитаний мы с Саяном отоспались — впервые за неделю на своих нарах, под своей крышей. А к вечеру следующего дня я уже продумал охоту на Охотника и собрал в подвале военный совет: Саян, Морячок да Коровин.

Следовало действовать, пока он не сделал следующего хода.

— Стрелять он будет издалека, — сказал я. — Из глубины своих позиций, с закрытой лёжки. На нейтралку не полезет и под мой выстрел подставляться не станет. Значит, и брать его надо не из дома. Из дома я его даже не увижу.

— А откуда ж тогда? — не понял Морячок.

— С его стороны. Уйду ночью за их передний край и лягу там. У него в тылу.

Коровин на это крякнул и покачал головой, но спорить не стал. Старшина уже усвоил: если Скрипач решил — значит, все крепко обдумал.

— Но охотник не выстрелит просто так, — продолжал я. — Ему нужна цель. Цель мы ему дадим. Адольфа помните?

— Как не помнить, — заржал Морячок. — Заслуженный боец!

Адольф однажды уже отлично сработал и с тех пор хранился наверху, у стенки: ватник, набитый немецкими шинелями, голова тряпичная, каска на черенке лопаты. И куклу эту мы доработали. Сделали всё так, чтобы шевелилась. Дёрнешь за веревочку, и кукла поведёт плечом да склонит голову. Для пущей убедительности Адольфу примотали к плечу расщеплённую осколком, негодную к бою мосинку без затвора.

Ставить Адольфа я велел с умом: не в оконный проём, напоказ, а в глубину комнаты второго этажа. Утром солнце встаёт и заглядывает в наши окна после полудня — вот тогда, в косом свете, кукла в глубине помещения и обозначится. Боец, неосторожно вставший у дальней стены, — на такое опытный стрелок клюнет вернее, чем на чучело в окне.

— А я, выходит, дёргай за верёвочку? — уточнил Ванька.

— Дёргай! Ответственное поручение… Только редко и без перебора: живой человек в глубине комнаты не пляшет. Повёл этак плечом, подождал и замер. Потом снова. Понял?

— Понял, чего ж не понять. Кукольный театр имени Морячка… А как же ты узнаешь, когда он стрельнёт и откуда? Ты ж за фронтом лежать будешь. До тебя не докричишься.

Вот тут и была главная закавыка. Связи у меня с домом не будет никакой.

— Сделаем так, — сказал я. — Рисуем карту, одну мне, одну вам. Чертим её на квадраты и нумеруем. Саян будет в доме, в трубу засекает, из какого квадрата пришёл выстрел. А дальше квадрат надо как-то передать мне за фронт. Без ракет, по-тихому.

— Так это ко мне! — Ванька аж привстал. — Отмахаю флажками, я же семафорить обучен. Сколько взмахов белым — таков номер квадрата. А красным — уточнение по месту: один взмах — развалины, два — насыпь, три — воронки, четыре — сгоревший трамвай. Ты в трубу мои флажки разглядишь, сам высовываться не буду. Главное, повыше точку займи, тогда и немец меня из-за края проёма не увидит. Я так на флоте со встречными судами да с пристанями переговаривался, милое дело!

Смекалка у Морячка работала — дай бог каждому. Мы принялись за новое дело. Полукилометровку перерисовали от руки в двух экземплярах, расчертили на квадраты, пронумеровали. Шифр — белый счёт квадратов, красные взмахи по ориентирам — записали оба, слово в слово. Сигналить Ванька будет из крайнего проёма второго этажа — из-за края, с тёмным простенком за спиной.

Оставался Саян. Он выслушал всё молча, посопел и сказал:

— Зверь серьёзный, однако. Страшный зверь. На такого по двое ходят.

— Знаю, дружище. Потому ты мне и нужен здесь, в доме, у стереотрубы. Твои глаза — половина всей охоты: без твоей засечки я его квадрат неделю искать буду. А если он вдруг обнаглеет и подойдёт близко — бей сам, не жди меня.

— Зверь хитрый… близко не пойдёт, — вздохнул Саян.

— Не пойдёт, — согласился я. — Он не дурак. Ударит издалека: он же понимает — сунься он к нейтралке, и мишенью станет уже сам. Потому и я пойду к нему. В его владения.

* * *

За передний край я ушёл в глухой час, задолго до рассвета, когда часовые тяжело боролись со сном, а иных могло сморить даже стоя. Успокаивал себя, что ходить через немецкие порядки нам с Саяном было не впервой, а одному, как ни странно, даже проще: одна тень, один звук, один след. Хотя что уж там, обмануть себя не получилось. Когда Саян рядом, все же надежнее: четыре уха, четыре глаза.

Место я присмотрел заранее, ещё днём, через трубу: развалины двухэтажной конторы метрах в трёхстах за немецким передним краем, чуть в стороне от их ходов и телефонных ниток. Отсюда просматривались и дом Потапова с Ванькиным проёмом, и — главное — вся полоса, откуда мог работать баварец: его квадраты лежали передо мной как на ладони, только наоборот, с изнанки.

До рассвета я готовил снайперскую лёжку.

Сама лёжка уместилась в завал у основания стены: щель между рухнувшей балкой и грудой кирпича, выкопанная мною ровно настолько, чтобы устроился, не скрючиваясь, человек с винтовкой. Спереди — тёмная глубина, ствол не достаёт до кромки на добрый локоть. Сзади — глухая кладка: на просвет моя голова не нарисуется ниоткуда. Землю под дульным срезом, по старому правилу снайпера, я полил из фляги и примял: сухая пыль после выстрела встаёт облачком и выдаёт стрелка вернее сигнальной ракеты.

А пока всё готовил, думал о Гришке, которому вот только недавно объяснял все эти снайперские заветы. Как-то он там? Вспомнился, конечно, и Дергачёв — больно уж главстаршина беспокоился за этого добытчика трофейных сапог.

Потом я занялся обманками, стал сооружать ложные позиции. Кладку тут давно перетрясло взрывами, растрескавшиеся кирпичи сидели вкривь и вкось. И в той же стене, шагах в пятнадцати левее и выше, я выбрал два расшатанных, подковырнул обрезком арматуры и вынул без единого стука — получилась свежая, приметная амбразура, каких тут вчера не было. Вторую такую же соорудил в оконном проёме справа, подложив на неё для верности обломок доски, — вроде как, упор под ствол. Обе ложные позиции глядели на мир куда удобнее и очевиднее моей щели. Если будет искать, пусть ищет. Пусть их и найдёт — не меня.

Теперь пути отхода. Их я прополз на брюхе оба: один через пролом в тыльной стене, второй — низом, вдоль фундамента, в воронку и дальше, в лабиринт завалов. А единственный удобный подход к моей щели с тыла — узкий лаз между стеной и завалом — я закрыл гостинцем.

Мину ПОМЗ-2 я выпросил у наших сапёров ещё с вечера, вместе с мотком тонкой проволоки. Колышек не вбивал, ещё не хватало стучать ночью за немецкой линией, а вдавил, вкрутил ладонями в мягкую горелую труху между кирпичами и расклинил щебнем. Насадил чугунный стакан. Проволочку протянул поперёк лаза, в ладони от земли: один конец захлестнул за ржавую скобу, торчавшую из кладки напротив, второй завёл на кольцо боевой чеки. Взрыватель вставил в гнездо в последнюю очередь, и, затаив дыхание, вытянул предохранительную чеку. Сунется кто по мою душу с тыла — узнаю первым. Вернее, узнают все.

На втором подходе гостинец вышел попроще: в развалинах нашлась доска с частоколом ржавых гвоздей. Я уложил её гвоздями кверху, чуть притопил, углубил в землю и присыпал кирпичной пылью. Убить не убьёт, а вот сам наступивший вряд ли удержится, объявит о себе на весь квартал.

К рассвету всё было готово. Я забрался в щель, растянул на себе маскировочную накидку, плетённую из подкрашенной кирпичом мешковины, чтобы в её лохмах человеческий силуэт растворился в пятнах света и тени, распался. Лицо и руки намазал сажей. Винтовку выложил на скатку: моя «Светка» была вычищена до звона, а патроны к ней — все до одного откатаны, в магазины только самые ровные зарядил.

Рядом легло хозяйство долгой лёжки: две полные фляги, вещмешок с банкой тушёнки и сухарями, пара гранат под правую руку. И пустая консервная банка — в многодневной засаде посуда нужна не только полная. Есть и пить буду очень мало: по несколько глотков и по сухарю, раз в несколько часов: от сытости неизбежно клонит в сон, а сон в моём положении — это гарантированная смерть.

Солнце уже вставало, и первым делом заглянуло в окна дома Потапова со стороны наших позиций. Со стороны немецких — пока тень. Ждем. Я приник к окуляру. В глубине комнаты на втором этаже, в рассеянном утреннем свете, обозначилась фигура с винтовкой у плеча. Постояла. Повела плечом. Замерла.

Работал наш героический Адольф.

Теперь мне оставалась самая трудная часть любой охоты — ждать.

Ничего, баварец, ждать я тоже умею. Поглядим, кто из нас терпеливее.