В дом Потапова мы вернулись по темноте, вечером, после многодневных скитаний. Нашли замаскированный лаз, сунулись в знакомую трубу.

Когда проползли половину пути, я отстучал условный сигнал лопаткой и выбрался через тесный лаз в подвал. А вернее, и выбраться еще толком не успел, как меня дернули, сгребли в охапку и стиснули так, что чуть рёбра не хрустнули.

— Ну, Скрипач! Ну ты даёшь! — Морячок тряс меня, как грушу. — Я уж думал: всё, немцы тебя того…

— Типун тебе на язык! — проворчал Коровин. — Что как ворона каркаешь.

Старшина тоже спустился встречать, и в его хозяйском прищуре светилась радость.

— Здравствуйте, товарищи, — тихо проговорила Таня.

Она стояла в сторонке, у лесенки, и ближе не подходила — стеснялась при всех. Только глазёнки блестели, то ли от слёз, то ли от радости.

— Что тут у нас было! Что бы-ло! — Морячок уже тараторил, не давая никому вставить слова. — Немцы нас взять пытались, всерьёз пытались, с пушкой! А мы подходы заминировали — и как гро-охнет! Да много раз! А у нас пополнение теперь. А у нас «максим» теперь и «дегтярь». А к нашим окопам мы траншею недавно прорыли, всю, до конца! А Зелёнка-то наш, Зелёнка…

— Какая ещё зелёнка?

— А, ну ты ж не знаешь! — Ванька расплылся. — Командир наш новый — теперь Зелёнка, мы его так прозвали, только тс-с… Он вроде ещё не знает.

— А почему Зеленка? — спросил я.

— О-о, это отдельная история, я тебе потом расскажу, со всеми подробностями… Ой, тихо всем. Вот он, кажись, идёт.

И Морячок картинно вытянулся по стойке смирно.

В подвал действительно как раз в этот момент спустился Прохоров. Окинул меня хмурым взглядом, пожевал губами.

— Долго ходите, боец Сотников. Долго. Без доклада, без единой весточки. Что за вольности вы себе позволяете?

— Так получилось, товарищ командир, — спокойно ответил я. — Запишите в наш снайперский счёт.

И протянул ему листок — с подробным описанием, где, когда и кого мы сняли. Общее число там стояло, понятно, меньше настоящего. В снайперский счёт в Сталинграде шли только те, кого ты положил на индивидуальной охоте. А всех, кого мы с Саяном выбили в общем бою, плечом к плечу с пехотой и моряками, отбрасывая атаки на цех и овраг, — тех в зачёт снайперу не записывали. Такой порядок.

— Не густо, — поморщился Прохоров, изучая листок.

— Это как посмотреть… Учитывая, что тут в списке, гм… несколько снайперов.

Видно было, как его коробит. Ну просто так и сяк корёжит. Признавать мои заслуги прилюдно ему не хотелось до зубовного скрежета, а сказать что-то было надо.

— Там ещё другие немцы полегли от нас, — подал голос Саян. — Мы много зверя убили.

— Подтверждаю, — кивнул я. — Помогали нашим частям в районе оврага и на заводской окраине. Они цех соседний отбили. Тамошний ротный и главстаршина Дергачёв обещались отписать о наших делах своему командованию, так что через штаб дивизии вам доведут. Если не забудут.

А не отпишут — и не беда, подумал я. Мы воюем не ради счёта и не ради наград. Наград мне и по прошлой жизни хватило. Здесь у меня приоритеты другие.

Мы прошли в общий зал. Прохоров степенно ушагал в уголок, к телефону, видимо, докладывать ротному о прибытии снайперов.

— А это ещё кто? — удивился я, оглядевшись.

В центре, в кружке бойцов, сидел странный красноармеец: смуглый, в чёрных кудрях — не то цыган, не то кавказец, не то какая-то их буйная помесь. Цвет лица с оливковым оттенком. Форма на нём была новенькая, ещё не потемневшая от сажи и не затёртая. Он что-то рассказывал на ломаном русском, размахивая руками так, что пламя коптилки вздрагивало, и живописал до того горячо, что бойцы вокруг слушали разинув рты.

— Так это ж итальянец! — хмыкнул Ванька. — К нам перешёл, представляешь? Сам, через мины полз. Коммунист оказался, идейный, стало быть. Его два дня в штабе мурыжили, — он кивнул в сторону наших позиций, — особисты всякие. Все проверочки, которые они устроили, прошёл — и вот, к нам определили. Интернациональный у нас теперь гарнизон, Скрипач!

Последнее слово Ванька сказал громко, и итальянец обернулся.

— Скрипач? — Он вскочил, подошёл, с чувством потряс мою руку. — Так вот вы какой! Приятно познакомиться, товарищ Скрипач, мне о вас уже много рассказали. Я Пьетро Морелли, из Турина, но здесь меня зовут Петруха или Петя. Я никак не возражаю… А почему вас называют Скрипач? Верно, вы музыкант?

— Было дело в прошлой жизни, — улыбнулся я.

— Эх, жаль! — Пьетро всплеснул руками. — Я думал, у вас тут есть скрипка… я бы спел вам под неё, а впрочем…

Он выпрямился, прикрыл глаза — и запел без всякой скрипки:

— Аванти пополо, алла рискосса! Бандьера росса, бандьера росса!.. (Вперёд, народ, на битву! Красное знамя, красное знамя!)

Голос у него оказался чистый и поставленный, зазвенел так, что все разговоры смолкли разом. Пел Пьетро свою «Бандьера росса», старую песню итальянских революционеров, и дирижировал сам себе рукой, и лицо у него было такое одухотворенное и светлое, будто нет вокруг ни войны, ни развалин.

Дослушали до конца, в полной тишине.

— Вот даёт… Чисто соловей заморский, — выдохнул махорочным дымом Коровин, когда песня кончилась, а остальные зааплодировали.

— Вот это по-нашему, Петь! — Морячок хлопнул себя по коленям. — Даёшь ещё!

И подвал одобрительно загудел.

Тем временем собирали ужин: в котле булькала похлёбка из тушёнки с крупой, и дух от неё шёл такой, что у меня после сухарной недели натурально свело скулы и загудело в животе. Я огляделся: махорки у бойцов вдоволь, у каждого кисет тугой.

— Я смотрю, вы тут харчами разжились, — удивился я.

— Так наш дом теперь на особом счету у командования, — степенно пояснил Коровин. — Паёк добрый присылают, махорочку. И траншею мы, слава богу, докопали до наших позиций — теперь не только ночью ходить можно. Но всё одно ждём сумерек, чтоб немца лишний раз не злобить. А то ведь миномётами накроют. Мина — она, сам знаешь, дура: крупная если рядом ляжет — из траншеи волной выбросит. А уж коли в самую траншею угодит… Гадость такая редко выходит, но случается.

Он помолчал и добавил, потемнев лицом:

— Одно плохо, Алексей, снайпер у нас завёлся новый.

— Да что говорить о нём, какой-то косой! — воскликнул Ванька. — Двоих наших пулемётчиков подстрелил, да не дострелил: одного в руку, другого в ногу. Мазила!

Мне рассказали всё, как было: и про ползущего с цинком, и про второго, кинувшегося вытаскивать, и про верёвку из пролома. Я слушал, и внутри у меня холодело.

— Нет, — глухо сказал я. — Не промазал он. Он нарочно так сделал, показывает, что пришёл. И что открывает охоту.

— Это зачем же? — хмыкнул Коровин. — Или они бороться раздумали, что стреляют нарочно мимо?

— Это по мою душу, Степаныч. Тот самый баварский Охотник, он вызывает меня на дуэль.

— Дуэль? — удивился Ванька. — Это как? На шпагах, что ли? Я про мушкетёров читал, там такие поединки были — раз-два, и проткнул.

— Эх, балда, — вздохнул Коровин. — Есть, Ваня, такое понятие — снайперская дуэль. Это когда два стрелка друг на дружку охотятся. Как два кота на одном дворе: и тот затаился, и энтот затаился. Могут сутками лежать и всё друг дружку выпасают. Слыхал я про такое… Тут, ребятушки, не тот верх берёт, кто лучше стреляет, а тот, кто дольше терпит да хитрее думает. Война умов, стало быть, самая страшная война и есть.

— Что ж, — сказал я. — Пора, выходит, заняться мне нашим баварским колбасником.

Ванька насупился и промолчал — не в обиду вовсе, за меня беспокоился, по нему всё было видно. А тут и Таня подошла тихо, тронула за плечо:

— Зачем тебе эта дуэль? Не поддавайся. Это же провокация.

— Я должен, Танюша, — тихо сказал я и приобнял её за плечи. По-товарищески приобнял, по-дружески: кругом же люди. И почувствовал, как она встрепенулась под рукой. — Должен. Иначе он не даст покоя гарнизону. Будет убивать и калечить наших по одному, пока я к нему не выйду.

А у дальней стены Пьетро уже снова рассказывал — про фронты, где успел побывать, про страны, какие прошёл с чужой армией.

— Здесь немцы встретили настоящее сопротивление, — горячился он. — Первый раз! А там, — он махнул рукой на запад, — там была для них прогулка. Париж за месяц, Афины за три недели… И жадные они, жадные! Грабят любую страну, в которой воюют, и всё шлют домой: ковры, ложки ди аргенто, картины ди музео. Посылками шлют и целыми вагонами! Я сам видел эти составы. А в Германии каждый такой раз падают цены. Взяли Австрию — дешевле вино и табак. Взяли Чехию — дешевле обувь: чешская, знаете, фабричная, крепкая…

— Это они, выходит, за ботинками воевать пошли? — хохотнул кто-то из бойцов.

— Взяли Данию — дешевле масло, — загибал пальцы Пьетро. — Взяли Норвегию — рыба: сельдь и треска стали стоить гроши. А Францию с Бельгией и Голландией — о-о! Вина, коньяки, сыры, шоколад.

— Жаднючие какие, гады, — покрутил головой Морячок. — Полмира обчистили, как лиса курятник.

— Оттого и воюют, что чужое слаще, — вставил Коровин. — Своим горбом наживать — это ж спину гнуть надо.

— А у нас-то они чего забыли? — хмыкнул Ванька. — Картошку белорусскую? Молочко кубанское?

— Нефть, — авторитетно изрёк Прохоров. Бывший комсорг оживился: разговор свернул на его поле. — Нефть, это кровь войны! Кавказская нефть — вот их цель, товарищи. Нефть, украинский хлеб и мы с вами в качестве рабов. Вон, говорят из Украины чернозем составами в Германию вывозят! Только тут они просчитались — рабов у нас нет и не будет, есть советский народ.

Сказано это было по-прохоровски, с ораторским пафосом, но до того верно, что все бойцы одобрительно загудели.

— Землю нашу вывозят⁉ — воскликнул Морячок удивлено. — Вот же суки!

А Морелли уже унесло дальше — в родной Турин.

— Ах, какой у нас город! Альпы близко, а девушки какие… — Он поцеловал кончики пальцев. — А вино! У нас в Пьемонте делают бароло — король вин, тёмное, как ваша ночь. Вот кончится война — приезжайте все ко мне в гости! Все! Я вас угощу таким сыром — горгонзола называется, с голубыми точками, не знаю, как называется этот…

Он показал руками растительность. Я решил помалкивать, но Прохоров некстати догадался, что речь о плесени.

— С плесенью⁈ — поперхнулся Ванька. — Довели Италию фашисты. У нас плесневелое свиньям и то не дают.

— Это благородная пле-есень! — вскинулся Пьетро. — Деликатес!.. И я приготовлю вам пиццу. Во-от такую! — Он развёл руки, как рыбак, показывающий улов.

— Пиццу? — Ванька наморщил лоб. — Может, птицу ты хотел сказать? Петь, ты, конечно, не серчай, но заговариваешься иногда — понять тебя трудно.

— Не курица! Не индюк! Пицца!

— Это что ещё за зверь?

— О-о! — Пьетро закатил глаза и заговорил так, будто читал стихи: — Это чудо! Берёшь тесто и делаешь его тонким. Сверху помидоры, растёртые с чесноком и травами, и, конечно, сыр. И в печь, на горячий камень, в сильный жар!

— Погодь, — Ванька поднял ладонь. — Это, стало быть, лепёшка. С сыром и с помидорами. Так?

— Ну… так, — осторожно согласился Пьетро.

— Тю! И это у вас еда? Начинку, милок, тестом оборачивать надо, с обеих сторон, чтоб сок не убёг. Пирожки называется. Не пробовал? Вот кончится война — приезжай ко мне, я тебя таким пирожком с ливером угощу…

— Пирожок! — Пьетро задохнулся от возмущения. — Сравнить нельзя!

— Да иди ты со своей лепёшкой!

Они сцепились бы, наверное, всерьёз — Ванька уже набирал воздуху, но итальянец вдруг махнул рукой, полез в вещмешок и вытащил маленькую плоскую упаковку. Раскрыл — внутри лежали серые пластинки в вощёной бумаге.

— Мир, — сказал он и протянул одну Ваньке. — Угощаю. Американская. Попробуй.

— Конфетка, что ль? — Морячок развернул, понюхал, сунул в рот. Пожевал. Просиял: — О! Сладкая!.. Мятой отдаёт…

Прошла минута. Ванька жевал. Прошла вторая. Ванька всё жевал, и лицо его понемногу вытягивалось.

— Слышь, Петь… А чего она не жуётся-то? Жую-жую, а она вся такая ж. Аж зубы вязнут. Да я скорее зубы сотру, чем её дожую!

— Её не надо дожёвывать! — засмеялся Пьетро. — Это жевательная резинка. Её жуют — и всё. Просто жуют. А потом выплёвывают.

— Как — выплёвывают⁈ — Ванька аж поперхнулся. — Сладкое — и выплёвывать⁈ Ну и народ… То лепёшки недоделанные, то конфеты, какие жуй да выплёвывай!

— Ерунда какая-то, — поморщился Коровин. Ему тоже досталась пластинка. — Баловство заморское. Наша сера лиственничная куда лучше: и дух от неё смоляной, и зубам польза…

При этом жевал старшина с таким удовольствием, что уши у него так и ходили ходуном, и выплёвывать явно не собирался.

Посмеялись, поужинали. И тут у входа, со стороны траншеи, зашумели.

— Смирно! — скомандовал вошедший Прохоров.

В зал вошел наш ротный политрук, а следом за ним, неловко переминаясь семенил невысокий человек в гражданском. Потертое, с пятнами грязи внизу пальто, нелепые круглые очки на пол-лица, и кожаный кофр на ремне через плечо, по по форме которого можно угадать — внутри фотоаппарат. А ещё на боку у гражданского болталась отдельная сумка для магниевой вспышки. Гражданин поправил очки, оглядел подвал, наши закопчённые лица и неуверенно улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищи бойцы, — проговорил политрук и оглянулся на спутника. — Это товарищ Ложкин, он корреспондент из газеты «Комсомольская правда».

— Братцы! — Морячок торопливо пригладил пятернёй вихры. — Никак сниматься будем! Дайте хоть причесаться!

— Становись! — скомандовал Прохоров.

Мы выстроились в две шеренги, а замполит развернул сложенный лист и стал зачитывать. В углу бумаги виднелась синяя печать.

— Приказ войскам шестьдесят второй армии номер сто восемьдесят семь… От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить медалью «За боевые заслуги» красноармейца Сотникова Алексея Фёдоровича…

Приказ был наградной. Его пометили при номере литерой «н». Дальше шло сухое перечисление: уничтоженные снайперы противника, пулемётные расчёты, офицеры. Цифры эти я знал и без приказа. А вот слушать их зачитываемыми вот так, перед строем, оказалось совсем другим делом: я стоял и не знал, куда девать руки.

— Красноармеец Сотников! Выйти из строя!

Я вышел, не слишком ловко печатая шаг по битому кирпичу. Парадного шага по такому полу не получится ни у кого, но постараться надо.

Политрук достал из полевой сумки коробочку и маленькую книжку — временное удостоверение к награде, до постоянного. Медаль лежала на фетре: серебряный кружок с надписью «За боевые заслуги», подвешенный к маленькой прямоугольной колодке, обтянутой красной муаровой лентой. Политрук приколол её мне на гимнастёрку и крепко пожал руку:

— Поздравляю, товарищ Сотников. Носите заслуженно.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

Голос у меня не дрогнул. Только рука сама поднялась и тронула медаль — ровно ли висит. Были у меня награды в прошлой жизни, и не одна. Но этот серебряный кружок на красной колодке перевесил их все, вместе взятые.

— Ура товарищу Сотникову! — не выдержал Морячок.

— Ура-а! — по-фронтовому выдохнул строй. Такого в доме Потапова ещё не звучало.

Политрук скомандовал «вольно» и «разойдись», и меня обступили. Тискали, хлопали по плечам, трясли руку. Коровин крякнул: «Первая награда в доме, ребятушки, — почин дороже злата». Пьетро тряс мне руку двумя руками и звучно сыпал итальянскими словами, а самая суть, от сердца, понятна была без всякого перевода.

А потом за меня взялся корреспондент.

Звали его Аркадий Наумович, был он из «Комсомолки», центральной газеты. Её в окопах зачитывали до дыр. Вблизи он оказался ещё нелепее.

— Товарищ Сотников, у меня задание редактора, — сказал он, деловито протирая очки. — Материал о снайперах Сталинграда. Возьмите, пожалуйста, вашу винтовку… Так. А встаньте-ка вот сюда.

Фон он выбирал придирчиво: поводил меня вдоль стены, при этом всё щурился, то отходил, то возвращался. Остановился на кирпичной кладке, посечённой осколками, у пролома, заложенного мешками с песком.

— Вот! — обрадовался он. — Кирпич, пробоины, мешки — сам Сталинград в кадре. Винтовку возьмите на грудь… да, вот так. И скажите пару слов для читателей. От себя, простыми словами.

Простыми так простыми. Я поглядел в чёрный глазок объектива и сказал то, что думал:

— Немец пока силён, врать не стану. Но мы стоим на Волге, а за Волгой — Родина. И там для нас земли нет. Упремся, но выстоим. Мы отсюда не уйдём. А вот немец отсюда уже не выйдет. Так своим читателям и передайте: враг будет разбит. Здесь, у Волги, его и начнут разбивать, и погоним аж до Берлина!

— Замечательно… — Аркадий Наумович строчил в блокноте, не поспевая. — «Немец отсюда уже не выйдет» — это же готовый заголовок!.. Так. Теперь снимок. Стойте, как стоите, и на меня не смотрите — смотрите чуть в сторону, поверх объектива.

Он извлёк из кофра свой ФЭД, вскинул его, а в поднятой левой руке блеснула никелированная тарелка со стеклянной колбочкой вспышки.

— Снимаю!

Полыхнуло белым. Я еле проморгался, перед глазами долго плавали зелёные пятна.

— Есть! — Корреспондент уже выкручивал из тарелки сгоревшую колбочку и вставлял свежую. — Этот кадр, чует моё сердце, пойдёт на первую полосу.

— А щёлкните-ка нас вдвоём со Скрипачом! — Морячок подскочил и пристроился рядом, приглаживая вихры. — Для истории!

— И я хочу, — пробасил Кузьма и встал с другого боку.

— И я, — сказал ещё кто-то. — И меня, братцы!

Бойцы подходили один за другим, подравнивались, одёргивали ватники. Подошёл Коровин, степенно огладил усы. Пьетро втиснулся между Кузьмой и Морячком и просиял так, будто собирались снимать его одного, и не у кирпичной шершавой стены, а с собственной приморской виллой за спиной. Саян встал с краю и глядел в объектив настороженно, как на ствол, готовый выстрелить. Через минуту у посечённой стены выстроился почти весь гарнизон дома Потапова.

В сторонке, скрестив руки, стоял Прохоров и хмурился. Общей радости наш командир не разделял.

— Ну что же вы, товарищ командир, — окликнул его Коровин. — Давайте с нами. Дом-то у нас один на всех.

Повисла пауза. Строй у стены ждал. Прохоров глядел на нас и молчал — словно прикидывал что-то своё.

Потом он махнул рукой:

— А, давайте.

И встал в общий ряд. Аркадий Наумович отступил на несколько шагов и вскинул аппарат:

— Внимание! Сейчас вылетит птичка! Улыбайтесь, товарищи!

Магний вспыхнул белым слепящим огнём. И даже Прохоров улыбнулся.