Ещё одну ночь мы провели в том отбитом у немцев заводском цеху, у моряков-тихоокеанцев. Даже отоспаться удалось — впервые за целую неделю по-человечески, на неплохих немецких лежанках.

А утром я застал Дергачёва за интересным занятием. Главстаршина изучающе вертел в руках снайперскую винтовку — «Светку», СВТ-40 с оптическим прицелом. Ночью он послал своих ребят к штабелю, и те вытащили её из трубы, где лежал убитый мной снайпер. Теперь Дергачёв примеривал приклад к плечу, щурился в окуляр и хмурился всё сильнее.

— Мудрёная штука, — сказал он, наконец. — Мне автомат как-то сподручнее. Тут же сноровка особенная нужна, чтобы через это стёклышко метить. Может, снять прицел к лешему и пользовать как простую винтовку?

— Кощунство, товарищ Дергачёв, — улыбнулся я. — Такое добро переводить. Штучное изделие, как говорится.

— А что ж теперь? Нет у нас здесь снайперов. Не в угол же её ставить.

Я взял «Светку», осмотрел. Винтовка довоенного выпуска, ухоженная до блеска. Немцы СВТ уважали, и не зря: самозарядка, десять патронов в магазине, огонь частый. На дереве приклада светлели три свежие зарубки — немец, видно, тоже вёл свой счёт. Я провёл пальцем по насечкам. Ничего. Теперь счёт пойдёт в другую сторону.

— А можно я попробую?

Мы обернулись. К нам, опираясь на обломок узкой доски, приспособленной под костыль, приковылял Гришка. Бледный ещё, перевязанная нога не гнётся, но глаза уже глядят с живым интересом.

— Ты-то куда лезешь? — хмыкнул Дергачёв. — Тебе в госпиталь надо, колченогому.

— Не пойду я в госпиталь. — Гришка даже пристукнул своей доской. — Увезут за Волгу, а я не хочу в тыл хромым хрычом. Мне ещё им отплатить надо за увечье свое. С вами останусь.

— А толку с тебя, с раненого? От худой свиньи пятачок.

— Из окна палить могу. Я до войны часто в тир ходил. Из мелкашек, правда, стреляли, и без всякой оптики, но попробовать-то могу?

— А нога?

— А что нога? Бегать не буду, оборудую себе лёжку поудобнее — и всё. Я же видел, как товарищи снайперы фрица бьют, — он кивнул на нас с Саяном. — Грамотно бьют, из позиции лежа. Я тоже так хочу.

Гриша даже чуть задрал подбородок. Наверное, и он вообще-то знает, что снайпера ещё обучить надо. А с другой стороны, не главнее ли тот самый огонёк во взгляде?

— Ты мне тут героя не строй, — осадил его Дергачёв. — Снайпер — это тебе не «из окна палить». Это лежать сутками, терпеть, пока нутро лопается, и не чихнуть, не дернуться, даже если крыса по руке пробежит. Понял, каково?

— Понял, — упрямо сказал Гришка. — Стерплю.

— Ну, не знаю… — главстаршина поскрёб подбородок.

— А давай поглядим, что ты можешь, — сказал я и взял винтовку у главстаршины. — Нам уходить только по темну, денёк ещё есть. Могу попробовать обучить Гришку основам снайперского дела. Поймет, может и выйдет из него снайпер.

— Правда⁈ — тот аж воспрял на своём костыле, глаза загорелись. — Спасибо, Алексей! А то меня, вон, в госпиталь спровадить хотят…

— Отсюда до госпиталя пока доползёшь — сто раз сам помрешь, — усмехнулся я. — Тут, выходит, безопаснее даже. Ну, слушай тогда внимательно и запоминай. На войне по два раза не повторяют.

Начали с теории, все же без нее любая стрельба остаётся пальбой.

— Первое… Светка — винтовка нежная, это тебе не мосинка, что и в грязи стреляет. Ухаживаний требует, она, как баба любит ласку и смазку, на то и имя женское у неё. Чисти её к каждому выходу, как на осмотр у старшины, — и снаружи, и особенно внутри, чтобы механика ходила без единого заедания. Патроны снаряжай только чистые и протёртые: одна песчинка в патроннике — и в самый нужный момент подведет.

— А я видел, — встрял Гришка, — ты патроны перед снаряжением по фанерке гладкой катаешь. Это еще зачем?

Глазастый. Хорошая примета для снайпера.

— Это тебе пока рано. Глаз набьёшь, руку поставишь — тогда и катай. А если коротко, то скажу: патроны все разные, хоть и из одного ящика. Какой по гладкой доске катится ровно, без колыханий, — тот и бьёт кучнее. Отбор называется сбалансированных патронов. Сечёшь?

— Угу. — Гришка закивал. — Не дурак, понимаю.

— Второе. Снайпер бьёт из тени. Всегда из тени, из глубины — на открытое выползай только, если другого варианта нет вовсе. Ствол из пролома торчать не должен ни на палец. Стекло прицела на солнце бликует, и металл, хоть он и воронёный, отсвечивает — а на той стороне такие же глазастые сидят и блики эти вмиг срисуют. И вот ещё: под дульным срезом землю смочи водой или мокрую тряпку подложи. Выстрелишь с сухой пыли — поднимешь облачко, и облачко это тебя выдаст вернее всякого блика.

— Хитро́, — уважительно протянул Гришка.

Конечно, даже по программе «взлёт — посадка» это было ещё не всё. Я продолжал:

— Дальше. За спиной у тебя света быть не должно. Если не проследишь, ляжешь в пролом, а за тобой — светлый проём или небо, то твоя голова на этом свету силуэтом нарисуется, прямо как мишень в тире. Фон за спиной должен быть тёмный и глухой: стена, завал, на крайний случай драпировку темную повесь. Четвертое — про сам выстрел. Сделал выстрел — уходи. Два выстрела с одной точки — это уже наглость, а третий — считай, что сам в себя стреляешь. Потому позицию выбирай завсегда такую, чтоб были пути отхода, а лучше не один. Иначе зажмут, как меня вчера у рупора зажали. И еще… с собой, как минимум, пара гранат при себе всегда: коли уж совсем прижмут — бросай одну за другой и отходи под разрывы.

— А окна? — деловито спросил Гришка. — С верхних этажей же дальше видно.

— Верхние окна — самая очевидная снайперская позиция, а очевидная позиция — это то же, что заранее выкопанная могила. По верхним этажам немец лупит первым делом. Выбирай проломы, щели, дыры у самой земли — и всегда готовь ложные лёжки. Если щель на твоём участке одна-единственная, считай, что она противнику известна. Значит, рядом должны быть ещё такие же, а свою маскируй так, чтоб её и в упор было не разглядеть.

Гришка кивал, шевелил губами — запоминал.

— И последнее на сегодня из теории. На спуск жми плавно, с равномерным нажимом, будто ты и сам не знаешь, когда выстрел грянет. Выстрел должен родиться сам. Начнёшь его ждать, готовить — палец дёрнется, ствол поведёт на миллиметр, а на четырёхстах шагах этот миллиметр обернётся промахом в аршин.

— Это я знаю, — солидно сказал Гришка. — Нас в тире учили плавно жать.

— Учили его, — покосился на моего курсанта подошедший Дергачёв, но в голосе главстаршины было только лишь дежурное ворчание.

* * *

Лёжку для снайпера-новичка мы с Саяном оборудовали в проломе стены, у самого пола: подстелили ватник, тёмной рогожей завесили просвет за спиной, смочили землю под срезом ствола. Сам я устроился в соседнем проломе с перископом. В цеху пахло машинным маслом и остывшей гарью, где-то в дальнем пролёте натужно кашлял раненый. Потянулось время. Через завалы глядел на нас соседний цех — тот, дальний, аж за двумя улицами, где сидели немцы. Прошёл час. Гришка засопел.

— Лёха… Что-то нет никого… А может, выползти поближе? Поискать их?

— Прижми жопу. Главное оружие снайпера — не винтовка, Григорий, а терпение. Учись лежать, притворись камешком. Листочком прикинься. И лежи, сколько надо: час, три, а хоть и день. И первый выстрел не торопи никогда. Слышишь? Сперва наблюдай: кто там ходит, где мелькает, по каким часам-маршрутам. Жди цель пожирнее. Ударишь по рядовому стрелку — офицер приметит опасное место, уже не высунется.

Я объяснил ему ещё про корректировки прицела по дальности и как вносить поправку на ветер. По-хорошему, конечно, такому учат неделями, если не месяцами. Но шла война, и снайперское движение в Красной армии набирало силу именно так: бывалый стрелок брал молодого себе в пару и натаскивал прямо в бою. Потому и была наша снайперская школа сильнее. Конечно, у немцев имелись свои стрелки, с одним таким мы только вчера свели знакомство и распрощались. А вот изначально массовой школы снайперов они не планировали: Гитлер задумывал войну победоносную и маршевую, на танках и самолётах пробить оборону, и с самого начала ни вязнуть в развалинах, где правит снайпер, ни терпеть зимний лёд и стужу его армия не собиралась. А пришлось.

— Вижу! — жарко зашептал Гришка. — Вижу немца! Вон в той дыре в стене… В каске который!

— В каске — значит, рядовой. Наблюдай, не дергайся.

— Ох, руки чешутся… Я ж достану! Можно?

— Терпение, Григорий. Терпение. И на блики поглядывай: стекло выдаёт всех — бинокли, прицелы, перископы.

Сказал я это очень к месту, потому что сам в ту секунду поймал блик. В глубине оконного проёма, во втором этаже, на миг сверкнули линзы: немецкий офицер, стоя в тени помещения, судя по всему, осторожно оглядывал наш цех в бинокль. Грамотно стоял, в чуть глубине, — да стёкла подвели. Гришка его пока не заметил. Ну да ничего, научится.

— Ищи цель, — подсказал я.

Полминуты тишины.

— Лёха… Вижу! В окне, в глубине, точно! С биноклем пялится… И фуражка на нём! Фуражка!

— Молодец, заметил. А теперь молчи. Дыхание выровняй. Хорошенько прицелься — остриё пенька ему под срез фуражки. И на спуск — плавно. Помнишь?

— Помню, помню… — Гришка зачастил, задышал, винтовка у него так и ходила. — Лёха… руки дрожат.

Эх, отогнать бы сейчас пацана да самому долбануть по этой фуражке… Но нельзя, это Гришкин должен быть дебют.

— У всех по первости дрожат, — подбодрил его я. — Приклад в плечо вдави покрепче и не воюй руками — воюй дыханием. На выдохе замри. Не до синевы, а на короткую тихую паузу, чтобы грудь не ходила и ствол не вела. И сердце, вот увидишь, само притихнет — человек так устроен: перестал часто дышать, и оно бьётся реже. В эту тихую паузу и работай. Давай, снайпер.

Несколько секунд стояла полная тишина. Я видел в перископ и проем, и тёмный силуэт за ним, и слышал рядом, как Гришка затаил дыхание.

Бах!

Первый Гришкин снайперский выстрел грянул по соседнему цеху — и силуэт в окне сломался и осел в темноту.

— Попал! — заорал Гришка на весь цех и повернулся ко мне, сияя. — Попал, Лёха!

— Лежи, дурень! — рявкнул я. — Отползай назад! Всё забыл, чему я учил⁈

— Ой… Прости, Лёха…

Он неловко пополз задом вперед из пролома, волоча винтовку и негнущуюся ногу, — и всё равно сиял так, что хоть прикуривай.

— Ты видел? Прямо это… промеж глаз! Аж бинокль подпрыгнул! Убил я гада! Убил!..

— Не радуйся так громко, — сказал я. — Запомни: снайпер не ликует, он считает.

Гришка кивнул — уже не по-мальчишески, всерьёз.

— Убивать фашистов не страшно, оказывается, но, главное, чтобы во сне не приходили. Говорят…

— Привыкнешь, — добавил я. — Они к нам не с пряниками в гости наведались.

На крик прибежал Дергачёв — злой, с автоматом наизготовку.

— Что случилось⁈ Что орёте, как на пожаре⁈

— Я офицера убил! — доложил Гришка и попытался вытянуться на своём костыле по стойке смирно.

Дергачёв поглядел на него. Потом на меня. Я кивнул:

— Подтверждаю, снят офицер, чисто.

— Один удачный выстрел — ещё не снайпер, — буркнул тот.

— Не снайпер, — согласился я. — Но счёт открыт, товарищ главстаршина. А это уже не пустяк. Считай, немец вам должок вернул: и винтовку, и стрелка в придачу.

Дергачёв кивнул, словно бы про себя записал что-то. А вечером, перед самым нашим уходом, построил в цеху всех свободных от боевого охранения. Вышел перед коротким строем, держа Светку на обеих ладонях, как хлеб-соль, и голосом, каким читают приказы, произнёс:

— Краснофлотец Григорий Демидов. За смекалку, выдержку и открытые боевого счёта… владей. Она нашей кровью умытая — вот и вернулась к своим. Береги. Гляди мне: чтоб больше из неё по нашим не стреляли. Никогда.

Гришка проковылял два шага, принял винтовку, взял ее и звонко, ломко выкрикнул:

— Служу Советскому Союзу!

* * *

Курт фон Лангенау был не в духе с самого утра.

Перед ним, посреди штабной комнаты, стоял унтер-офицер Фридрих Краус. Стоял по уставу: каблуки вместе, руки по швам, подбородок поднят. Но в глазах его не было ни страха, ни заискивания. Невысокий, жилистый, с обветренным до кирпичной красноты лицом, он смотрел на оберста спокойно и чуть прищурившись. Это спокойствие бесило Лангенау сильнее любой дерзости.

— Вы называли себя охотником, Краус, — процедил оберст, постукивая костяшками по столу. — Лучшим охотником Баварии, если мне не изменяет память. Однако вы до сих пор не принесли мне голову Призрака. Я начинаю сомневаться в вашей компетентности, унтер-офицер.

— Призрак опытен, — ровно ответил Краус. — Тем интереснее охота.

— Чёрт побери! — Лангенау грохнул ладонью по столу так, что дрогнула пепельница. — Вы здесь не ради интереса! Вы выполняете боевую задачу, и задачу первостепенную! Пока вы… развлекаетесь, Призрак убивает германских солдат и офицеров. — Он рванул с угла стола листок и потряс им в воздухе. — Вот сводки с соседних участков. За последние дни в районе кто-то выбил двух снайперов и нескольких пулемётчиков. Раньше там не было русского снайпера, Краус. Это почерк Призрака. Он прогулялся по нашему фронту, как по своему тиру, а вы мне рассказываете про некий интерес!

Последние слова оберст уже выкрикнул. Краус переждал крик.

— Волка криком не возьмёшь, господин оберст, — сказал он. — Волка выслеживают. Долго и тщательно.

— Так выслеживайте!

— Для этого мне нужен наблюдатель.

Лангенау сощурился.

— Как в прошлый раз? Тот, прошлый, Фогель, кажется… потом пожаловался, что вы намеренно подставили его под пулю, чтобы выманить русского стрелка.

— Я заставил его смотреть, господин оберст. Голову он поднял сам. Впрочем, возможно, что и как в прошлый раз. Один рядовой-наблюдатель — небольшая плата за голову Призрака. Мы ведь оба понимаем, какова реальная цена вопроса.

Несколько секунд полковник тяжелым взглядом смотрел на этого спокойного лесного человека. Потом отвернулся к окну.

— Хорошо. Я вас не осуждаю. Главное — убейте Призрака. Наблюдатель у вас будет.

— Только просьба, — сказал Краус. — Дайте кого-то поопытнее. Из корректировщиков, из тех, кто умеет маскироваться. Простой солдат мне погубит всю работу.

Лангенау подошёл к столу адъютанта. Гауптман Крюгер, маленький и щуплый, сидел над журналами, и перо его замерло над строкой.

— Крюгер. Посмотрите по спискам, кто подойдёт. Подберите лучшего. И если ему предстоит умереть за великую Германию — что ж, это будет для него честью.

— Слушаюсь, господин оберст, — тихо отозвался гауптман, поправил пенсне и зарылся в свои бумаги.

* * *

На позицию баварский Охотник с новым напарником выдвинулись затемно, ближе к рассвету.

Лёжку себе Краус оборудовал среди завалов, на возвышении из битого кирпича и обрушенных перекрытий. «Дом на костях» просматривался отсюда хуже, чем с ближних точек, — далеко и под углом. Зато и сама лёжка с той стороны не читалась вовсе. Острого глаза и хорошей оптики Краусу хватало, а безопасность он ценил выше любого удобства.

Наблюдатель — обер-ефрейтор Хельмут Виммер, корректировщик минометного расчета — лежал в нескольких шагах, приникнув к перископу. Лежать он и вправду умел: за два часа ни разу не шевельнулся без нужды.

С рассветом «дом на костях» ожил. В проёмах замелькали тени: серые силуэты появлялись на миг и пропадали, ныряя за простенки. Достать такую цель было почти невозможно. Почти — Краус мог бы попытаться. Но он выжидал.

— Чего вы ждёте, господин унтер-офицер? — не выдержал, наконец, Виммер. — Я засёк уже четверых русских. Вы могли бы снять минимум двоих.

— Наша цель — снайпер, — ответил Краус, не отрываясь от прицела.

— Я понял. — Виммер вздохнул. — Значит, лежать нам долго. И охоты на русских сегодня не будет… Жаль. Я их ненавижу, этих русских. И теперь валяться тут и просто смотреть…

Краус промолчал, и наблюдатель, полежав, договорил:

— Под Харьковом мы считали одного убитым. Он лежал у своего орудия двое суток — мы мимо него ходили. А потом он поднялся и забросал гранатами наше отделение вместе с орудием. Из шестерых уцелел я один. Они дерутся не по правилам войны, понимаете? Не сдаются, мёртвые — и те стреляют. Так не воюют люди, так воюют одержимые… фанатики… — Он помолчал и добавил вдруг совсем другим тоном: — Хотя, с другой стороны… Дрались бы наши солдаты так же — мы бы уже полмира завоевали.

— Это всё лирика, — отозвался Краус. — Но в одном вы правы: русские — особенный народ. Причём заметьте: русскими здесь называют себя все. Азиаты и выходцы с Кавказских гор… Многонациональная страна, обер-ефрейтор, а дерётся как один человек. Наш фюрер этого, к сожалению, не учёл.

Виммер покосился на него — за такие слова полагалось бы… — но смолчал и снова приник к перископу.

Прошло ещё с полчаса.

— Вижу пулемётное гнездо, — доложил наблюдатель. — Левее дома, под грудой плит. Туда ползёт солдат, волочит ящик — похоже, с патронами. Очевидно, оборудуют запасную точку, на случай удара во фланг.

— Вижу, — сказал Краус.

— И, как я понимаю, вы опять не будете стрелять.

— Неправильно понимаете.

Краус уже вёл цель. В окуляре оптики красноармеец в ватнике полз, волоком таща за собой ящик. До него было не близко, и такую дистанцию Краус выбрал не случайно: если его даже раскроют, ни один стрелок на свете не положит точную ответную пулю на этакую даль быстро и навскидку. А времени на два выстрела ему хватит. Сегодня ему требовалось ровно два выстрела — не больше и не меньше. То, что он задумал, должно было выманить Призрака вернее любой приманки.

Он выбрал упреждение, дождался паузы между рывками ползущего — и плавно дожал спуск.

Бах!

Красноармеец дёрнулся, сжался в комок и застыл, зажимая плечо. Ящик остался лежать рядом.

— Попадание, — отметил Виммер. — Но он жив. Вы промахнулись?

И голос его на полсекунды звякнул лёгкой насмешкой.

— Я не промахнулся, обер-ефрейтор. Я попал туда, куда хотел, — ровно, по-учительски сказал Краус. — Смотрите, что будет дальше.

Дальше было то, что он и предсказывал. От дома, из мёртвой зоны, к раненому метнулся второй красноармеец — подполз, ухватил за ворот ватника, поволок к стене.

Бах!

Второй выстрел грянул с той же ленивой размеренностью. Спасатель скукожился, схватившись за ногу, и оба остались лежать среди битого кирпича, живые, но беспомощные.

Из нижнего пролома в стене дома выбросили верёвку. Раненые по очереди обвязались, и их стали втягивать внутрь волоком. Больше из дома не высунулся никто.

— Чего же вы ждете? — зашипел Виммер, отрываясь от перископа. — Добейте! Прикончите этих псов, пока их тянут!

— Отходим, — сказал Краус и ужом попятился с лёжки. — Двух выстрелов довольно, чтобы русские начали искать вспышку. Третий был бы уже не охотой, а глупостью. На сегодня всё.

— Как — всё⁈ — Наблюдатель ошалело смотрел на него. — Почему вы их не убили? Вы же могли!

— Мог. — Краус уже сматывал маскировочную сеть. — Но мёртвые молчат, обер-ефрейтор. А раненые сейчас все расскажут. Я не собирался убивать этих двоих. Я бросил их снайперу перчатку. Призрак это послание прочтёт. Это вызов на дуэль, и он его примет, потому что не сможет иначе.

— Надеетесь на гордость?

Охотник не стал такое даже опровергать, только добавил:

— За отказ будут платить кровью его люди.

— Так вот оно что… — протянул Виммер, и в голосе его послышалось что-то похожее на восторг. — Поражаюсь вашей хитрости, господин унтер-офицер.

Краус не ответил. Он уже полз прочь, привычно выбирая глубокую тень. Перчатка была брошена. Оставалось дождаться, когда Призрак её поднимет.