Утром немцы, как заведено, постреливали по окнам нашего цеха, а затем прозвучал характерный выстрел. Один-единственный, и я бы не выделил его из общей трескотни, если бы следом не закричали.

Кричал Гришка — молодой боец из нашего временного гарнизона. С рассветом он высмотрел на нейтральной полосе, у самой насыпи, убитого немчика в добротных маршевых сапогах. Своя обувка у Гришки развалилась вконец, каши просили обе подошвы, и у левого сапога каблук вообще отлетел. Вот он, бедовый, и пополз с утра пораньше, никому не сказав и не дождавшись темноты. Видимо решил, что ночью обязательно и непременно кто-то другой вожделенную обувку затрофеит. Место было с виду не особо опасное, находилось с торца цеха и вроде не простреливалось, и все об этом знали. Не простреливалось — до сегодняшнего утра.

Я осторожно выглянул в проем. Пуля прошила ему бедро навылет в пяти шагах от убитого, и теперь он лежал на открытом месте, среди камней, и кричал, хватаясь за ногу.

Главстаршина Дергачёв рванулся было к пролому. Я успел ухватить его за бушлат и остановить.

— Стой. Там снайпер! Он только этого и ждёт!

— Там же Гришка! Кричит же!

— Кричит — значит, живой. А полезешь — ляжете рядом оба. — Я развернул его к себе. — Снайпер так специально работает. Он Гришку не насмерть положил, и не добил не по доброте душевной, он его приманкой оставил. На тебя или такого как ты приманкой, понял? На любого из вас!

Дергачёв смотрел на меня тяжело исподлобья, желваки ходили под скулами. Но вырываться перестал.

— И что же, до ночи ему там лежать?

— До ночи, — сказал я. — Или до того часа, когда мы этого стрелка отправим в «крестовый батальон». Кричи ему: пусть перетянет ногу ремнём выше раны, а как начнёт неметь совсем — пусть ослабляет, а потом снова. И пусть лежит, не шевелится. А мы начнём.

Гришке удалось заползти за кучу и затаиться.

* * *

Всякая охота начинается с изучения следов, а следами здесь были людские потери. Дергачёв рассказал: за последние три дня на их участке положило четверых, и все четверо поражены наповал, с пулей в груди или голове, в разных концах заводской территории за цехом. Списали все на шальную пулю. Выстрела при этом никто ни разу не выделил: в оборонительном грохоте, среди рикошетов и гранатных разрывов, стучал только немецкий пулемёт где-то за насыпью.

Картина складывалась ясная. Стрелок кладёт свой выстрел внутрь звука пулемётной очереди, в самую трескотню — грамотно работает. Я поспрашивал и выяснил, что пули у всех убитых прошли по прямой, без угла сверху. Выходило одно: бил он не с крыши и не из окна цеха, а откуда-то с уровня земли, с низкой лёжки.

Я устроился с перископом в окне цеха и час за часом обшаривал его предполагаемый сектор: ржавый рельсовый путь с разбитыми вагонами, левее разваленный штабель широченных труб, правее обгоревшая будка без крыши. Где ты, родной? Под вагоном сидишь, в трубе или за будкой? Не вижу… Гюльчатай, покажи личико…

Сектор молчал. А с нейтралки время от времени доносился Гришкин голос — всё слабее. К полудню он уже не звал на помощь, а тянул тонко, по-мальчишечьи: «Пи-и-ить…» Дергачёв при этом отворачивался, и плечи у него напряглись.

После полудня в цех пришёл политрук Зорин из политотдела дивизии — кряжистый немолодой мужик с брезентовой сумкой и жестяным рупором. Пришёл проводить агитацию на немецком.

Немецкого Зорин не знал. В сумке у него лежали листки, где слова были записаны русскими буквами, и читал он их этаким кондовым волжским выговором, что я в первую минуту не разобрал ни слова. Зато агитацию оценил сразу: подобный голос из рупора — это то, что может вывести моего стрелка из терпения.

— Товарищ политрук, — сказал я, — а повещайте сегодня отсюда, из котельной. Очень вы мне нужны именно здесь.

Зорин пристроил рупор к пробоине, развернул листок и откашлялся.

— Дойче зольдатен! Хёрт цу! (Немецкие солдаты! Слушайте!)

И дальше пошло коряво, но зычно и доходчиво. Я понимал через слово, а после Зорин показал мне русский лист, с которого делали перевод. Там было написано вот что:

«Немецкие солдаты! Вам обещали Сталинград ещё в августе. Сегодня октябрь. Вместо парада вы получили кресты на могилы. Каждые семь секунд на Восточном фронте погибает немецкий солдат. Пока я читаю вам это письмо, ещё десяток ваших камрадов легли в землю. Скоро наступит русская зима, и ударит мороз! Солдаты! Сдавайтесь, это сохранит вам жизнь, и вы вернетесь домой к матерям и женам! Штык в землю! Переходите к нам — плен сохранит вам жизнь. А кто останется с Гитлером, тот ляжет в этой земле навсегда!».

— Складно чешет, — уважительно сказал Дергачёв. — Я б сдался, если бы фрицем был. Ха!..

— Я бы и пленных того… Ненавижу гадов… — вздохнул пожилой боец у пулемета.

— Тихо вы, — шикнул я. — Слушаем.

На первой же минуте по надоедливому рупору длинно и взахлёб ударил пулемёт. Он крошил кирпич вокруг пробоины, пока Зорин, вжавшись в кладку, пережидал. А потом голосистый политрук упрямо начал сначала. И снова затарахтел пулемет, а тот, кого я ждал, молчал: хитрый попался, понимал, что его выманивают.

Подловил он Зорина под самый конец. Рупор от пулемётных очередей заметно перекосило, и политрук, не подумав, приподнялся его поправить — голова на секунду показалась над кладкой.

Раздался выстрел!

Фуражку сорвало с головы, и она покатилась по битому кирпичу. Зорин сел на пол, медленно ощупал темя. Цел! Только обожгло волосы, да сама фуражка лежала в трёх шагах, с двумя аккуратными дырками над звездочкой — вошла пуля спереди, вышла сзади.

— Каков стервец, — сипло сказал политрук, разглядывая простреленный головной убор. — На два пальца ниже — и сняли бы меня с довольствия.

Я приник к перископу, обшаривая сектор. Без толку: ни дымка, ни движения. Зато направление я теперь знал твёрдо — от насыпи. Вагоны или трубы.

— Товарищ политрук, — сказал я, — одолжите фуражку.

— Она же дырявая. Носить нельзя.

— Носить нельзя, а послужить ещё может. Мне как раз такая и нужна.

Зорин поглядел на меня, на фуражку — и отдал.

— Верни потом, — буркнул он. — Она казенная, подотчётная.

Я перенес рупор к другому проему, выставил его, а фуражку пристроил чуть ниже.

— Смотри, Саян! — крикнул напарнику, что занял позицию через два проема.

Хлоп! Над головой сзади щелкнула о кирпич пуля. Крошка секанула по затылку, и я пригнулся.

— Вижу! — отозвался хакас. — Под вагоном он. Но там темно. Где-то в тени. Не достану.

Я пополз к нему. В стене две дыры, главное их миновать. И тут снова выстрел и пуля щелкнула возле уха. Черт! Я остановился и прижался к перешейку стены, слева и справа простреливается. Вторая и третья пули пришли одна за другой, точно по бокам от меня. Черт! Как он так быстро перезарядился? Видимо из автоматики долбит, из трофейной «Светки». А снайпер загнал меня в вилку и держал.

Так, спокойно, Сотников. Дернешься — умрёшь. Он видит всё и ждёт голову или локоть. Не двигайся. Притворись трупом.

И я сидел трупом. Час, потом другой. Затекла шея, крошка щипала щёку, между лопаток каплями полз пот. Пыль лезла в ноздри, все чесалось, а в туалет хотелось, аж пар из ушей лез, и больше всего на свете хотелось чихнуть. Но я мертвый. Гришка на нейтралке давно замолчал, жив ли?

— Не могу достать его, Алексей, — сетовал Саян. — глубоко забился зверь.

Я понимал, что без оптики он вряд ли попадет в цель, которую и не разглядишь под вагоном.

Солнце поднималось выше, заливало цех и, скосив глаза, я поймал на полу луч, отраженный осколком стекла.

И меня осенило.

— Саян, — позвал я. — В моём вещмешке зеркальце. Возьми. Мы ведь знаем, где он. Поймай солнце и гоняй зайчика под вагоном. Ослепи его мне. Но перед этим сделай куклу. Как ляжет лучик под вагон, командуй.

Саян исчез без единого звука. А через несколько минут по немецкой стороне пошёл гулять наглый солнечный зайчик. Смотреть в прицел против такого лучика — всё равно что глядеть на сварку.

— Давай! — выдохнул от окна Саян.

Я выскользнул, перекатился за пробоину дальше — а на своё место, в пробоину, подсунул куклу: зоринскую фуражку на черенке пехотной лопатки да ватник, скатанный валиком.

Бах!

Кукла дёрнулась. В фуражке, рядом с двумя старыми дырками, встала третья — аккурат на месте лба.

— Готов русский командир, — шепнул я Саяну, отползая в глубину помещения. — Наповал убил, понял? А фриц теперь позицию сменит. Пусть поживёт спокойно — недолго ему осталось. А фуражку Зорину теперь точно спишут. Кхе…

* * *

Новую позицию мы подбирали час, и нашёл её Саян. От дробильного корпуса к соседнему тянулась наклонная галерея транспортёра — крытый железный коридор на опорах. Бомбёжка напрочь перекосила галерею, листы обшивки топорщились рваными краями, и лезть туда никому бы в голову не пришло. Мы, однако, полезли: без шума поднялись через дробильню и поползли внутри галереи по мёртвой ленте транспортёра между рваным железом. Щелей в обшивке хватало — выбирай любую, только не высовывайся. А высота небольшая и подходящая: насыпь я видел теперь сверху и наискось, и штабель труб открывался мне торцами.

Трубы. Я почти не сомневался, что он теперь мог быть в трубах. Широкие, они лежали навалом, и каждое жерло глядело на наш цех чёрным зрачком. Сиди в глубине, в темноте, — и ты невидим, а весь белый свет перед тобой как на ладони. Только вот труб в штабеле было десятка два. Которая из них?

— Зверя манят, если не знаешь где он, — изрек очередную охотничью мудрость Саян, глядя туда же. — Вот только на что его манить? Не знаю…

— Придумал! — воскликнул я. — Будем снайпера манить. Крюк нужен и веревка.

Объяснил свой план еще и буквально на пальцах показал: ткнул на труп красноармейца под нами, потом на трубы — и скрутил из пальцев крюк.

— Нельзя так, конечно, — добавил я. — Упокоившегося дергать, он же наш. Но простит и наш, потому своим поможет.

Вернулись назад. Из толстой проволоки скрутили кошку о трёх зубьях, привязали к веревке. Саян с Дергачёвым проползли вдоль торцевой стены к пролому — туда, откуда до убитого было шагов двенадцать. Саян раскрутил кошку и метнул из-за укрытия. Со второго броска зубья зацепили ворот тела.

— Прости, браток, — глухо сказал Дергачёв, берясь за веревку. — Что тревожим тебя, прости. Ты своё отвоевал, а сейчас ещё разок послужишь — другим бойцам жизни спасёшь. Похороним теперь по человечески. Земля тебе пухом.

И они потянули.

Мёртвый пополз по камням — рывками, перекатываясь на неровностях, будто цепляясь раскинутыми руками за щебень. И «выполз» из-за обломка плиты на открытое место, где теперь его стало видно. Издали, в оптику, было не отличить: раненый выбирается с нейтралки, замирает, ползёт опять.

Я лежал в галерее, стараясь принять в прицел весь штабель разом, и не дышал. Ну. Ну же! Ты ведь не утерпишь. Ты по раненым бьёшь, я знаю. Ты нашего Гришку приманкой оставил.

Бах!

Из третьей слева трубы, из чёрного жерла, плеснуло пылью и огоньком. Дважды мёртвый ткнулся в щебень и замер.

Вот ты где!

И тут всё лишнее из мира исчезает. Мир сужается до чёрного зрачка жерла трубы в моей оптике — а в глубине зрачка, проступает бледное пятно в трубе. Снайперу бы отползти, но на секунду задержался посмотреть на свою работу: а как известно любопытство сгубило кошку! Тщеславие его придержало, или хотел удостовериться, что наверняка убил — мне уже всё равно. Остриё прицельного пенька легло в бледное пятно, палец выбрал свободный ход и на выдохе плавно дожал спуск.

Бах!

Эхо в галерее ударило по ушам, а пятно исчезло. Секунду ничего не происходило, а потом из трубы медленно, будто нехотя, выползла и ткнулась стволом в щебень снайперская винтовка с оптикой. Да так и застыла. Я выстрелил еще, уже больше наугад, туда за винтовку, но больше никакого движения не было.

Готов!

Я спешно спустился, так как моя позиция засвечена, еле-еле успел — вскоре по галерее ударил пулемет. Но я уже был в цеху. Саян оторвался от перископа.

— Хорошая была лежка, — сказал он. — А охотник жадный. После выстрела уходить надо. Он остался. Смотреть хотел, что убил добычу…

— Винтовочка у него добрая, — вздохнул я. — Достать бы ее ночью. С оптикой. Не хочешь себе?

— Саян через трубочку не стреляет, — улыбнулся хакас. — Саян должен видеть не только зверя, но и тропки, заросли. Все что вокруг делается. Через трубочку не видно. Саян так не охотится.

Здесь вместо тропок и зарослей были развалины, однако Саян все равно не изменял своим охотничьим привычкам, и быстро приноровился к такому «лесу» — из камней, кирпича и труб.

Едва опустилась темнота, Дергачёв сам пополз за Гришкой, взяв в помощники себе еще одного моряка. Приволокли на плащ-палатке: испуганного и бледного почти до синевы, но живого. Гришка держался за перетянутое ремнем бедро и виновато бормотал про новые сапоги.

— Я тебе дам сапоги! — беззлобно ворчал главстаршина. — Я тебе такие сапоги выдам, до самой Победы хромать будешь и не сносишь…

* * *

А спустя час батюковцы пошли вперёд.

Пока за насыпью сидел снайпер, о том, чтобы поднять людей через двор, нечего было и думать. Теперь путь был открыт, и ротный решил больше не ждать. Здесь, на заводе, счёт шёл не на километры: продвинуться на сотню-другую метров, отбить один цех — это было наступление, о каком докладывали в штаб дивизии.

Атаку мы с Саяном прикрывали с той же галереи. Работали по огневым точкам: я снял пулемётчика в оконном проёме, Саян разогнал расчёт за будкой.

А внизу чёрные бушлаты уже перемахнули через завал, и в цеху напротив вскипела жестокая рукопашная — со скрежетом железа, с матом, немецкими криками и одиночными выстрелами в упор. Через десять минут всё стихло. Цех был наш!

Войдя в захваченный цех, среди горы трупов немецких солдат я увидел ошарашенного Дергачёва.

— Я не понял! — утирая пот и чужую кровь со лба рукавом удивленно воскликнул главстаршина, оглядывая свои руки после боя, в каждой из которых было зажато по немецкому пистолету: в правой Вальтер П38, а в левой «Парабеллум». — Я же с автоматом был! Где мой ППШ? Никто не видал?

Магазины пистолетов были пусты. Моряк в горячке боя даже не помнил, куда дел автомат, как надыбал пистолеты и когда успел расстрелять весь боезапас. Выходило, что он уложил как минимум двух офицеров или унтеров: у простых немецких стрелков пистолетов не водилось.

Бойцы радовались удачной атаке так, будто выиграли войну. Из таких маленьких побед и складывалась фронтовая радость на передовой, ради которой и помирать было не страшно. О смерти здесь вообще старались не думать, а если и думали, то с досадой: не станет тебя — и товарищу уже плечо не подставишь, захватчика ещё на шаг не потеснишь, личный счёт убитых фрицев оборвётся, а вся злость, накопленная за эти дни и месяцы, так и останется неизрасходованной.

Трофеи в захваченном цеху оказались богатые. Карабины, несколько автоматов, ящики с патронами и гранатами. В углу, за станиной, немцы держали своё продовольственное хозяйство: копчёная колбаса в пергаменте, галеты, консервы. После недели на твердокаменных сухарях — это был царский подарок. И еще нашли ящик водки. Нашей, русской, с довоенными этикетками: где-то склад взяли, сволочи, или магазин выгребли.

— Гляди-ка, запасливые, — Дергачёв поднял бутылку к свету. — У нас же украли, а мы ее родимую отбили, считай, из плена вызволили. Ну, стало быть, сам бог велел сегодня отметить.

* * *

Вечером в отбитом цеху разлили по чарке — бутылки открывали немецким штыком, кружек на всех не хватило, поэтому пили по кругу, пускали полный котелок с водкой, как трубку мира. Из немецких кружек никто пить не стал, сказали, что они поганые. Однако сапоги со всех убитых фрицев, как водится, сняли.

Выпивали за Победу, за товарища Сталина, за второй день рождения Гришки и за тех, кто не дожил до этого вечера. Помянули молча — встали, сняв головные уборы.

А потом один боец из молодых уснул, хлебнув лишку для своего организма, натерпелся за сегодня. Это была его первая рукопашная. Так и спал сидя, привалившись к станине, и его не будили. Вскоре принесли патефон, поставили пластинку, и над развалинами снова поплыла песня «Катюша».

А через две улицы, в следующем цеху, сидели другие немцы. Сперва они постреливали на звук — больше для порядка скалились, чтобы показать, что не желают слушать. Потом выстрелы стали реже. А потом стихли совсем.

— Гляди-ка, — усмехнулся Дергачёв, кивая в темноту и в очередной раз переставляя иглу на начало пластинки. — Слушают, гады. Привыкли ужо. Ну слушайте, слушайте. Перед смертушкой своей хоть нормальных песен послушаете.

— Одних мы уже приучили к «Катюше», — воскликнул Гришка. — Приучили — и списали в утиль. Теперь этих будем приучать. А потом и их спишем!

Грянул хохот.

Пластинка крутилась, игла шуршала, и знакомый голос выводил про «берег крутой». Гришка, приподнявшись на локте, дирижировал себе котелком. Саян сидел у стены, прикрыв глаза, и по его лицу невозможно было понять, о чём он думает, — а я почему-то знал, что о своей родной тайге.

Над развалинами завода до полуночи звучала «Катюша».

И пока она играла, никто не стрелял.