Глава 53

Ксандер

Four Seasons (Winter) — Vivaldi

В этом мире у меня осталось мало радостей, но одна из них — пианино. Нас с сестрой обоих учили игре на пианино, скрипке и флейте, с тех самых пор, как мы научились ходить, и хотя в последнее время этот инструмент мало меня привлекал, сейчас к нему непреодолимо тянет. Пальцы скользят по клавишам, находя знакомые, приносящие утешение аккорды, которые проникают в грудь и унимают затаившуюся внутри острую боль.

Самое прекрасное, что для этого мне даже не нужно видеть. И наушники надевать тоже не требуется. Я могу просто раствориться в звуках и чувствовать колебания воздуха. Позволить звуковым волнам вздыматься и обрушиваться в уши в понятном мне одному ритме.

Здесь отец и находит меня, когда яростным вихрем проносится по замку, увлекая за собой легко ступающую Франческу. Два сапога пара. Похоже, в ней он видит сына, о котором всегда мечтал.

Отец вваливается в комнату, дыша тяжелым, как удар кувалды, жаром, отчего воздух вокруг меня опасно вибрирует.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?! — Он замирает в отдалении от пианино. Мои пальцы ни разу не сбиваются на клавишах.

Его грудь яростно вздымается, вокруг него яростными всполохами лижется сила. Но я отвечаю ему спокойно, не отрываясь от игры:

— Я сделал то, что должен был. Эти черви попытались бы перерезать нам глотки во сне при первой же возможности.

Из его груди вырывается глухой рокот:

— Это была вся наша группа по репродукции!

— Группа Мейса, — поправляю я. — И они нас предали.

— У тебя нет доказательств. Если бы ты не разорвал узы связи, я бы заподозрил в этом тебя и вырвал твое проклятое сердце. Мейс тут ни при чем.

Эти слова повисают между нами. Пальцы выводят последние нежные ноты, и лишь тогда я тихо отзываюсь:

— Ты сам знаешь, что это не я, но ведь кто-то впустил того дракона.

— Мейс считает, что это волки.

Сброд Рубена.

— Предавать меня не в их интересах.

— Как и в интересах Мейса! — рявкает он. — Ну и дурак же ты, абсолютно бесполезный! Одних только усилий по сглаживанию последствий сколько потребуется! — Он делает шаг ко мне. — Пожалуй, не стоило мне слушать Мейса, когда он просил принять тебя обратно. — С этими словами он разворачивается и стремительно выходит.

От шока пальцы соскальзывают с клавиш. Мейс. Гребаный. Нага.

Франческа медлит еще какое-то время.

— В случившемся виноват только ты. Тот дракон жаждал мести за то, что ты сделал. И никто больше.

Я продолжаю играть как ни в чем не бывало, словно никто и не заходил. Если верить нашей базе данных, единственные бледные драконы в этой стране — из клана Чен. Без сомнения, семья Надин сочла себя оскорбленной тем, что я предпочел ей Франческу, и решила продемонстрировать силу. Но вот того, что они сговорятся со змеем ради проникновения в поместье, не ожидал никто. Я знал, что Мейс хитер, но это игра уже совершенно иного уровня.

Спустя пять минут до меня доносится рокот легких отца — он парит над замком, выплескивая ярость и бросая вызов всему миру.

Он кружит часами, явно вынашивая план мести Ченам. Время от времени его раскатистый рев долетает до нас, когда он укрепляет защитные чары и сотрясает тьму.

В конце концов я снова надеваю наушники и отправляюсь проведать сестру и мать в малую гостиную, где они обычно коротают вечера. К моему удивлению, из угла доносится орлиное дыхание Отродья. Я оставил ее с ними, но не думал, что она так и не сбросит это обличье. Близнецы и Юджин соорудили целое гнездо из подушек и прижались к ней — судя по всему, так им спокойнее.

Отродье потрясена сильнее, чем я предполагал. Временами ее перья мелко подрагивают.

— Ты как, Сисси? — спрашиваю я.

Селена, укутанная в плед на диване, испускает страдальческий вздох:

— Все в порядке, Ксандер. Спасибо Лие.

Это уязвляет, но я сглатываю обиду.

— Мама?

— Со мной все хорошо, сын мой, — отзывается она, отпивая херес из бокала, что как раз говорит об обратном. Мать почти не пьет спиртного, однако сегодня ее голос звучит громче, а дыхание кажется менее тяжелым. — Ксандер, — продолжает она, и я внимательно оборачиваюсь на ее голос. — Тебе стоит уделить время жене. Мне кажется, сегодняшние события и ее выбили из колеи.

Должно быть, мое разочарование слишком явно отразилось на лице, потому что я прямо-таки чувствую, как мать нетипично для себя хмурится.

— Ты обязан исполнять свой долг. Боюсь, она несчастлива здесь.

— Конечно, мама, — покорно соглашаюсь я. — Пойду посмотрю, чем могу ей помочь.

Однако я не ухожу. Какое-то время стою на месте как неприкаянный. Просто… слушаю.

Эммерсон что-то ласково лопочет Отродью, поглаживая ее перышки. Она шумно выдыхает, и ее сердце вдруг пускается вскачь, словно перед кульминацией в песне. Она сглатывает, а затем перекидывается в человеческую форму, когда Делайла протягивает ей кусочек чего-то вкусного. По запаху — пирог.

Внезапно по воцарившейся тишине я понимаю, что Селена пристально наблюдает за мной. Как и мать.

— Ксандер, — негромко зовет Селена.

— Уже ухожу, — заверяю я ее.

Чувствуя себя выставленным из гостиной, я безропотно удаляюсь и прикрываю за собой дверь. Но что-то заставляет меня замереть на пороге.

Порой слепота кажется мне сродни одиночеству. Наверное, это естественно, ведь я лишен важнейшей своей части. За дверью гостиной Селена подливает матери вина, а Эммерсон хихикает над чем-то.

Отродье издает короткий птичий звук, заставляя обоих детенышей покатываться со смеху. Сердце болезненно сжимается. Золотой лихорадки давно и след простыл, но какая-то неведомая сила удерживает меня у дверей. Найти бы ответ, за какие грехи мне досталось это несчастье. Почему именно я оказался единственным драконом, связанным с Костеплетом.

Почему именно мне хватило дерзости разорвать эти узы. И почему каждый мой шаг неизменно вел меня все глубже по тропе страданий. Я прислоняюсь к стене у двери, вслушиваясь в голоса родных.

Я сделал все возможное, чтобы вернуться к ним, так почему же меня не покидает чувство, будто я по-прежнему совершенно одинок?

* * *

Когда Франческа возвращается в комнату поздним вечером, я уже жду ее, устроившись в кресле у камина.

Ее босые ноги шлепают по каменным плитам, после чего она пытается бесшумно приоткрыть дверь.

— Я думала, ты спишь, — произносит она, завидев меня.

Когда до меня долетает шлейф ее запаха, этот въевшийся аромат моего родителя и его спермы, внутри у меня ничего не колышется. Ни единой искры гнева. Ни вспышки ярости. Лишь тупая, серая пустота. Лишь мрак.

Мой голос звучит безжизненно, будто вырезанный из картона:

— Сегодня я ничем не мог помочь. Из-за кандалов.

Она замирает на пороге спальни, выискивая во мне признаки подступающей жестокости. Сглатывает.

— Что ж, это вообще-то задумывалось как наказание. Возможно, теперь ты поймешь, через что прохожу я.

В унылых тенях моего разума проскакивает оранжевый язычок пламени, высвечивая силуэт высохших, голых ветвей. Я опускаю стакан с виски на столик.

— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что похищение моей племянницы у меня на глазах планировалось как наказание для меня.

Она делает шаг назад и снова сглатывает. Наперекор страху, ее писклявый голос звучит резко:

— Я разрешаю их снять.

Я храню молчание.

Франческа прокашливается:

— Утром мы уезжаем. Самое время навестить родителей в их загородном доме. Они хотят повидаться со мной перед возвращением в Мельбурн.

— Надо полагать, вы с отцом уже все спланировали.

— Ты прав.

— До или после того, как ты с ним переспала?

Она безмолвствует от потрясения. Не знаю, с чего бы, ведь сегодня она даже не пыталась это скрыть. Как, впрочем, и в любую другую ночь.

— Раз уж ты не пожелал консумировать наш брак, он предложил… а я согласилась.

Я усмехаюсь:

— Не надейся, что это тебя как-то защитит. Он попользуется твоим телом, а когда новизна сотрется, вернется в объятия одной из своих любимых любовниц. Так было всегда.

Ее голос срывается на яростный крик:

— Ты не имеешь права говорить о подобных вещах! Только не после того, что ты сотворил!

Я поднимаюсь на ноги:

— Где ключ?

Она тянется к тонкой цепочке на шее и извлекает ключ из ложбинки между грудей. Когда она швыряет его, я перехватываю его на лету и отпираю кандалы, аккуратно опуская их на стол.

Сила возвращается, точно угасающая свеча, которая вдруг вспыхивает с треском. Мне приходится силой проталкивать магию вверх, прямо в пустые глазницы. На мгновение она приливает туда, формируя новые глазные яблоки, и веки с легким щелчком распахиваются над ними. Сначала перед глазами встает белая пелена, но затем она рассеивается, и проступают очертания темной комнаты, озаренной лишь тлением углей в камине.

Франческа стоит передо мной, нахмурившись и заняв оборонительную позицию, пальцы судорожно сжимают края халата.

Но мое внимание отвлекает кое-что у нее за спиной.

Я ловлю собственное отражение в позолоченном зеркале на противоположной стене. И внезапно не узнаю человека, который смотрит на меня оттуда. Пожалуй, я никогда его и не знал. Рука сама собой тянется к щеке, касаясь кожи под правым глазом. Тонкие шрамы от отцовских когтей. Старая боль пульсирует в глубине глазниц. Иногда я все еще чувствую фантомные боли, но чаще всего просто их не замечаю.

— Ему следовало покончить со мной в тот же день, знаешь ли, — негромко произношу я. — Никто бы не стал его останавливать. Но ему этого показалось недостаточно. Боль, которую он причиняет, всегда расчетлива. Он надеялся на долгую, мучительную смерть, которая растянется на годы. Такова была его… надежда.

А потом Коса и Дикарь нашли меня, беспомощно лежащего под проливным дождем. И они изменили все. Коса познакомил меня с Эко, и эта полярная акула научила меня видеть заново. Поначалу я был никудышным учеником, но в конце концов благодаря терпению обоих акул я все освоил.

Я и не знал, что звери способны на такое терпение. Что самцы могут проявлять столько мягкости и понимания к израненному подростку.

Лишь годы спустя я выяснил, что он — истинный матери Аурелии. Это знание потрясло меня в ту ночь на пляже, когда Афина Костеплет умерла на руках у Эко.

Мой наставник, зверь, сделавший мне бесценный подарок, тоже имел свою Регину. И он оплакивал ее утрату так, словно любил всем сердцем.

— Он поступил так, как считал правильным на тот момент, — цедит сквозь зубы Франческа. — Это было его право как отца.

Я уже почти забыл, что она до сих пор здесь стоит. Значит, она слышала историю о том, как у меня забрали глаза — скорее всего, из сплетен, потому что никто из слуг не докладывал, чтобы она расспрашивала об этом во время своих дотошных допросов.

— Защищать свое потомство — это тоже обязанность отца, — отзываюсь я все тем же мертвым голосом.

— Не смей дурно говорить о нем после того, как он принял тебя обратно, — произносит она, брезгливо кривя губы. — Он вовсе не обязан был этого делать.

И ценой, которую он затребовал, стало то, что я сам наложил на себя проклятие. Мой дракон расправляет крылья и недовольно фыркает. С возвращением силы он свирепо косится на меня, и обрывки воспоминаний о давно минувших временах вновь проносятся в уме.

Терзания. Это все, чего он от меня хочет. Вот только мертвец ничего не чувствует.

Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу из покоев.

— Куда это ты? — требует ответа она.

— Пойду обойду дозором наши земли, — бросаю я. — На рассвете буду готов к отъезду, как ты и просила.