Глава 16

Упырь

Семь дней спустя

Мы с моей командой наблюдаем за Аурелией через термальные камеры. Это больше не команда Соломона, и, думаю, теперь он это отчетливо понимает.

Змейке потребовалось больше времени, чем остальным до нее, чтобы начать терять рассудок. Возможно, дело в ее сути Костеплета. А возможно, в ней самой.

В конце концов, изоляция для нее — враг не новый.

В первые сутки она нашла питьевую воду и уборную. В перерывах между часами тихого созерцания она развлекала себя пением и танцами, программа которых менялась изо дня в день. Когда это ей надоедало, она сочиняла истории и рассказывала их вслух, словно перед публикой.

На третий день она заплакала.

Не навзрыд и без яростных криков, которых я ожидал. Это был беззвучный плач, который выдавали лишь дрожащие плечи и нахмуренный лоб над ладонями, закрывающими почти все ее лицо.

Возможно, в тот раз виной всему был просто голод, потому что спустя пару минут она уже во весь голос возмущалась отсутствием еды.

Сегодня она забросила притворство с невидимой публикой и теперь разговаривает сама с собой. Бормочет что-то под нос. Время от времени я улавливаю смешок, но в основном все это звучит как полная бессмыслица.

Что-то про волшебный хлеб, а потом она помянула Юджина. Иногда, прямо перед тем как провалиться в сон, она шепчет имена своих истинных. Мое имя она не произносит никогда, отчего моя кровь закипает от раздражения.

Сейчас она все еще в человеческом обличье и скребет удлиненными клыками кобры по каменной стене, словно они ей мешают.

Соломон сверяет время по своим ролексам.

— Она еще не перекидывалась. Вообще ни разу.

— Она все еще помнит о риске. — О риске подхватить бешенство. Она уже бывала в таком состоянии и знает, как тяжело из него выбраться.

Аурелия сердито шипит на стену, будто все беды мира заключены в этом черном камне.

— Она еще далеко не в том отчаянии, которое нам нужно, — бормочет Соломон.

— Запустите к ней дичь, — советую я, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. Стул жалобно скрипит под моим весом. — Посмотрим, достаточно ли она одичала для охоты.

— Ягненок вполне подойдет.

— Нет, — быстро перебиваю я. — Петух.

Соломон что-то говорит в рацию, и минуты через две металлическая решетка у уборной бесшумно приподнимается. Голова змейки резко дергается в ту сторону: термальная камера фиксирует крошечный силуэт, осторожно выходящий вглубь камеры. Птица принюхивается, и змейка делает то же самое. Она шепчет что-то, что камера не способна уловить, опускается на четвереньки и ползет вдоль стены.

Я снова подаюсь вперед, наблюдая за ней с интересом. С надеждой.

Птица медленно переступает лапами, покачивая головой вперед-назад, как это обычно делают пернатые. Змейка ползет все быстрее и быстрее, вскидывая голову и принюхиваясь, а затем вскрикивает и хватает птицу. Мы с Соломоном одновременно прищуриваемся, глядя на экран, ожидая, что она вонзит зубы в ее шею.

Мое сердце подпрыгивает от какого-то глубокого, ликующего восторга.

Змейка поднимает голову, а птица спрыгивает на землю, совершенно целая и невредимая.

Я разочарованно качаю головой. Она… обнимала птицу, а не разрывала ей горло, как мне мерещилось.

Соломон брезгливо фыркает:

— У нее сильный материнский инстинкт. Для разведения это отличный показатель, Его Величество будет рад услышать. Но мы добиваемся совсем не этого.

— Нет. Нам нужно, чтобы она сломалась.

Соломон яростно забивает заметки в электронную систему документации.

Я раздраженно вздыхаю:

— Значит, оставляем ее еще на неделю.