Глава 14

Ксандер

That Home — Cinematic Orchestra

На следующий день Соломон и ученые продолжают бесконечную серию тестов для Змеиного отродья. Они притащили беговую дорожку и заставляют ее бегать в разных обличьях, проверяют силу сжатия челюстей и остроту когтей. Все это время Упырь наблюдает за процессом с фанатичной одержимостью. Днем к нам присоединяются разные змеиные генералы, пока им не надоедает и они не сваливают.

Я использую это время, чтобы разобраться с внезапно нахлынувшим бесконечным потоком запросов, писем и новостных сводок. Я и сам толком не знаю, что именно ищу. Какого-то… ответного удара. Какого-то сигнала. Единственная новость, которую удается раздобыть: Косу теперь видели на суше. А я-то думал, он обрел покой в холодных водах Тихого океана. Узнать о его возвращении было, мягко говоря, неприятно.

Не смог устоять перед зовом Отродья.

Из Академии Анимус со мной никто даже не пытается связаться, и от этого волоски на затылке встают дыбом. Я заблокировал номера абсолютно всех, но это никогда не останавливало таких самцов, как Дикарь и Коса, или даже Лайла, если им нужно было до кого-то добраться. Способы и средства связаться со мной всегда найдутся — передать весточку электронным путем или как-то еще, но от них нет ни слуху ни духу.

Ни угроз, вообще ничего.

Затаившийся Коса — это опасный Коса. По моему совету отец удвоил охрану поместья, как физическую, так и магическую.

Вечером мать приглашает меня на ужин в свои покои вместе с Сисси и близнецами. Это моя любимая часть дня, потому что она напоминает о временах, когда мы точно так же собирались в детстве. В те дни мы пили «Майло»² или чай и играли в настольные игры, пока отец сидел в углу с книгой.

Меня несказанно радовало, что для детенышей эту традицию сохранили. Поскольку я вынужден повсюду таскать Отродье за собой, я приказал ей сесть в углу тускло освещенной комнаты.

Но это длится недолго. Малыши, любопытные и смышленые, почти сразу перебираются к ней, прихватив с собой книги и цветные карандаши.

— О-ре-ли-я, — тянет Эммерсон, — а ты умеешь рисовать?

Он очарован ее именем.

— Немного, — отзывается Отродье.

— Ей нельзя, — отрезаю я, когда Эммерсон протягивает ей синий карандаш. — Питомцам не положено читать или писать.

Эммерсон раздраженно фыркает:

— Почему? У нее же есть руки.

— Потому что я так сказал.

— Но почему?

Я предостерегающе смотрю на него, но он упрямо вздергивает подбородок. Тогда я меняю тактику:

— Иди-ка лучше сюда и сыграй со мной в карты.

— Только если она будет играть с нами.

— Питомцы в игры не играют, — чеканю я.

Сисси раздраженно вздыхает на диване напротив, не отрываясь от какого-то любовного романа в своей электронной читалке.

— Ну тогда можно она посидит со мной рядом? — Эммерсон прищуривается. И когда только я успел превратиться в занудного дядю?

Я вздыхаю:

— Ладно.

Он победоносно хохочет, хватает Отродье за руку и ведет из угла к моему столу. К моему полнейшему удивлению и разочарованию, вместо того чтобы занять кресло напротив, Эммерсон усаживает на него Отродье, а сам устраивается на подлокотнике.

— Она будет ходить моими картами по моей команде.

Мать, сидевшая рядом, негромко смеется, потягивая свое вечернее лекарство из кубка.

— Умный детеныш, — с гордостью произносит она. — Скоро он и в шахматы начнет тебя обыгрывать, Ксандер.

— Не сомневаюсь, — сухо отзываюсь я. — Что ж, давайте начнем.

— А чем ты занимаешься целый день? — спрашивает Делайла, бросая раскраску и подходя поближе, чтобы понаблюдать.

— Бумажной работой, планированием, — отвечаю я, изучая свои карты.

— Да не ты, дядя Ксандер, — многозначительно обрывает Делайла. — Аурелия.

Я с отвисшей челюстью смотрю на племянников, но на меня никто не обращает внимания. Более того, Делайла гладит Отродье по лицу с явным завороженным видом.

— Какая мягкая кожа, — тянет Делайла. А затем нахмуривается, глядя на грудь Отродья: — А это что такое? — Она проводит пальчиками по затянувшемуся порезу под ключицей.

— Сама виновата, неосторожно поранилась, — тихо отвечает Отродье. — Это просто царапина.

— А ты помазала антисептиком? — спрашивает Делайла, разглядывая рану. — Мам, где у нас антисептический крем?

— Ей он не нужен, — хмурюсь я, искренне не понимая, почему рана до сих пор полностью не зажила.

Мои слова пропускают мимо ушей.

Близнецы не на шутку распереживались из-за Отродья, суетясь и бормоча над царапиной. Делайла отыскала аптечку и победоносно наставляет на меня тюбик с кремом, уперев свободную руку в бок:

— Мажь. Это твой питомец.

— Ага, — поддакивает Эммерсон. — Давай, дядя Ксандер. Прояви ответственность.

Отродье изо всех сил пытается сохранить каменное выражение лица, а я едва сдерживаю яростный рык. Под суровыми взглядами племянника и племянницы я нехотя беру тюбик и смотрю на него.

— Откручивай крышку, — командует Делайла. — Живее, пока она от этого не умерла.

— Дай сюда. — Эммерсон выхватывает у меня тюбик, отвинчивает колпачок и выдавливает немного крема прямо мне на палец.

Я замираю, в каком-то ступоре разглядывая белую массу.

— Мазать вот сюда. — Делайла тычет пальцем в длинный порез и постукивает по коже чуть выше него.

Отродье застывает, когда Эммерсон перехватывает мою руку и направляет палец к ее телу. Я наношу крем на порез Отродья. Она напрягается под моими пальцами. Кожа горячая, и из-за такой близости мне приходится вдохнуть ее запах. Она глубоко вздыхает, отчего приподнимается округлость ее груди, и ложбинка оказывается совсем рядом с моим лицом.

Я часто моргаю, пытаясь вернуть концентрацию, и, стиснув зубы, размазываю крем по царапине.

— Никудышный из тебя доктор, дядя Ксандер, — разочарованно качает головой Делайла. — Плохой ты хозяин.

Выдернутый обратно в реальность, я трясу головой, избавляясь от наваждения.

— Наверное, так и есть, — буркаю я слишком громко.

Отродье вздрагивает, а я достаю носовой платок и вытираю остатки крема с пальца. Делайла похлопывает Отродье по плечу:

— Умница, хорошая девочка, — сюсюкает она.

Я подтягиваю диванную подушку и кладу себе на колени:

— Давайте продолжать игру.

В ту ночь, заперев Отродье в клетке, я неприлично долго стою в душе.

Яйца наливаются тяжестью — у меня сто лет не было разрядки и, скорее всего, именно поэтому я так реагирую. У Отродья больше нет того непреодолимого притяжения, да и мой дракон даже не приходит в сознание, чтобы желать ее.

Я обхватываю рукой наливающийся член, сильно сжимая головку, пока не выступает капля смазки.

Перед глазами вспыхивают голубые глаза — на уровне паха, смотрящие на меня снизу вверх, и приоткрытый розовый рот. Пробормотав ругательство, я скольжу ладонью к основанию и прижимаюсь спиной к душевой плитке, пытаясь вместо этого представить Надин Чен на коленях передо мной, с готовым ко всему, покорным ртом…

Но лицо Надин упрямо превращается в оливковую кожу и голубые глаза. Глаза, похожие на драгоценные камни, что лукаво блестят в темноте. Глаза, искрящиеся хитростью. Стиснув зубы, я гоняю кожу на члене все быстрее и быстрее, представляя Отродье на коленях, принимающую меня так, словно ей это жизненно необходимо, словно она жаждет этого. Как она заглатывает меня до самого основания, постанывая и вздыхая…

Я кончаю, содрогаясь всем телом у стены, из горла вырвается приглушенный стон. Вздыхая, я злобно смотрю на дверь, за которой сидит в клетке Отродье, обмываюсь водой и вытираюсь полотенцем.

Это просто гормоны. Просто недели воздержания, которые требуют выхода. Она не имеет надо мной никакой власти. Вообще никакой.

Лучшее, что я могу сделать, — сосредоточиться на текущих невестах. Невестах, которых я выберу сам.

В ту ночь я сплю как младенец.

Следующая неделя пролетает незаметно, и каждый день — точная копия предыдущего. Каждую ночь Змеиное отродье смирно ложится в свою клетку. Каждое утро я сдергиваю покрывало и обнаруживаю, что она уже ждет, буравя меня яростным взглядом.

Интересно, на сколько ее хватит.

В воскресенье я застаю Соломона и Упыря за спором в лаборатории. Под «спором» я имею в виду то, что Соломон пытается возразить против какой-то безумной идеи, выдвинутой Упырем.

— Мы еще не готовы, лорд Василиск, — говорит Соломон до того, как я обнаруживаю свое присутствие.

— Ну а я готов, и именно это имеет значение. О! — Упырь чует меня и Отродье, разворачивается и хлопает в ладоши. — Мы переходим ко второму этапу наших испытаний, — объявляет он. — Мы все в предвкушении.

Ученые неловко переминаются с ноги на ногу. Я хмурюсь, глядя на Упыря:

— Значит, ничего хорошего ждать не стоит.

Из-под его маски показывается намек на клыкастую улыбку:

— За мной.

Мы покидаем ярко освещенную лабораторию и идем вглубь по темному коридору. Эта часть особняка мне незнакома. В детстве я не играл здесь среди книг и не бродил в подростковом возрасте. Паутину отсюда уже смахнули, но здесь все еще слабо пахнет антисептиками и хлоркой.

Упырь резко сворачивает в полутемную комнату, на противоположной стене которой поблескивает стальная решетка. Он достает связку черных ключей.

Тот факт, что у него есть ключи от помещений в моем доме, едва не доводит меня до бешенства. Надо будет серьезно поговорить об этом с отцом. Это абсолютно неприемлемо. Он что, возомнил себя драконом по праву ассоциации?

Бесполезный, высокомерный ублюдок.

— Передавай ее, дракон.

— Я туда не пойду, — фыркает Отродье.

— Мы просто проверим твое зрение, — пожимает плечами Упырь. — Не бойся.

Я с резким щелчком расстегиваю ее золотой ошейник, отчего она пошатывается и делает шаг назад.

— Иди.

Пробормотав под нос какое-то ругательство, она проходит мимо василиска — тот глубоко вдыхает воздух, когда она равняется с ним, — и скрывается в поглотившей ее темноте. Упырь захлопывает дверь с видом человека, который слишком привык сажать людей под замок, и та закрывается с характерным металлическим стуком.

— Ну вот и все. — Упырь отряхивает ладони, словно выполнил отличную работу, и осекается, будто удивившись, что я все еще стою здесь. Этот драматичный ублюдок похлеще Дикаря будет. — У тебя разве нет важных встреч с политиками или кем-то еще? — Снова проблеск клыков. Он безумнее Косы.

— На сколько оно будет заперто там?

— Да ты одержим ею, — с восторгом выдает он. — Сходишь с ума без ее хорошеньких голубых глаз. Без этого нежного, созданного для поцелуев рта. Тебе нравится таскать ее за собой повсюду просто ради того, чтобы пялиться на нее и получать то уединение, которого так жаждет твой ненасытный дракон.

Я оскаливаюсь:

— Нет. Напротив, я только рад побыть на расстоянии. Меня уже тошнит от того, что она таскается за мной хвостом.

Упырь ухмыляется, и эта ухмылка чуть не лишает меня самообладания. Совладав с собой, я шагаю вперед, нависаю над василиском, упираясь руками по обе стороны от него и глядя прямо в его смертоносные, лазерные глаза. Выродок даже не шелохнется и не перестает лыбиться.

— Насрать мне на ее глаза. И на ее рот тоже насрать. Вокруг полно баб, которые гораздо лучше нее.

С этими словами я разворачиваюсь и ухожу, чувствуя себя свободным как никогда прежде.

* * *

На сегодняшней встрече с отцом я к своему глубочайшему неудовольствию обнаруживаю червя, который пристроил свой проклятый, увядающий зад на одном из наших антикварных кресел.

Мейс Нага и не думает встать при моем приближении, вместо этого небрежно смахивает невидимую пылинку с колена.

— Мастер Ксандер. Какая честь.

Он обращается ко мне как к ребенку, этим своим замогильным, сочащимся чистым злом голосом. Я подавляю желание выдернуть из-под него стул и вместо этого сажусь во второе кресло.

— Мейс.

Отец бросает на меня укоризненный взгляд, после чего указывает на червя в черном плаще:

— Драконы как следует разглядели девчонку. Я взял на себя смелость пригласить еще несколько заинтересованных сторон на твою свадьбу, что обеспечит нам солидный куш в тот самый важный день.

— Что за важный день?

— Аукцион Костеплета, — произносит Мейс с таким видом, будто речь идет о скаковой лошади, а не о его собственной плоти и крови. — Твой отец и я уже обсудили все детали. — Он указывает на закрытую коричневую картонную папку, в которой, без сомнения, лежит контракт на использование. Еще тогда, в особняке Полупернатого, когда Мейс приказал нам выследить его дочь и казнить, я понял, что он псих. И то, с какой холодной, расчетливой миной он говорит об аукционе для ее разведения, выглядит как минимум отвратительно.

— Весьма выгодная сделка, я полагаю, — удовлетворенно кивает отец. — Огромная польза для Змеиного Двора.

— Безусловно, — подтверждает Мейс, поднимаясь на ноги. — И огромное благо для вымирающих общин.

Едва заметное подергивание губ отца становится единственным намеком на то, что его задевает этот намек на какую-то нашу слабость.

Мейс склоняет голову — один король перед другим — и удаляется.

Я выжидаю, пока шаги Мейса не затихают на середине лестницы.

— Это действительно необходимо?

Отец откинулся на спинку кресла, его зрачки вспыхивают от раздражения:

— С каких это пор у тебя появилось право подвергать сомнению мои решения?

— Я твой наследник, — резонно возражаю я. — Твоя политика — это моя политика.

— Но, очевидно, мой ум не передался тебе по наследству. Ты понятия не имеешь, кто такой Мейс Нага.

Я сосредотачиваю взгляд на золоте его глаз:

— Существо, готовое пустить с молотка собственного ребенка.

— И это приносит нам прямую выгоду. — В его тоне слышатся огненные нотки, предупреждающие, что я хожу по тонкому льду.

— Что ж, я тут подумал и решил, что Надин Чен будет для меня лучшим выбором.

— Она не подходит. — Он пренебрежительно машет рукой. — Франческа — куда более сильный кандидат. Ее отец владеет крупнейшей адвокатской конторой в стране, у него связи в человеческих спецслужбах, и, кроме того, ее генетический профиль идеально совместим с нашим.

Я на секунду прикрываю глаза, вспоминая нашу злосчастную прогулку по лабиринту.

— Отец, она избалованная. У нее напрочь отсутствуют манеры, а в некоторых случаях она откровенно хамит…

— Все это можно исправить после свадьбы. Со временем она всему научится. Или ты не в состоянии с ней справиться?

Я сжимаю кулаки на коленях, пряча их от его взгляда.

— Я могу с ней, — блядь, — справиться. Она достаточно привлекательна, но…

Отец фыркает:

— Половина самцов за нее борются. И молодые, и старые. Если ты ее не возьмешь, ее умыкнут у тебя из-под носа в течение недели. Ее отец, конечно, не потерпит такого оскорбления, но дело даже не в этом.

Значит, он уже все с ними обсудил.

Я чешу переносицу, чувствуя, как в пазухах нарастает давление. Дым едва не валит из ноздрей, и это добром не…

Едва заметное шипение становится единственным предупреждением перед тем, как полоса яростного пламени захлестывает мое горло. Я подавляю крик от жестокой боли, которая сковывает меня; рука инстинктивно дергается к шее, но я опускаю ее, продолжая смотреть на отца.

Его глаза расширены от ярости, правая ладонь повернута вверх, а между нами натянут огненный хлыст.

Драконье пламя на человеческой коже — это изощренная, сводящая с ума пытка.

Запах паленой, а затем и обугливающейся плоти ударяет в нос, но я упрямо выдерживаю взгляд отца. Агония едва не поглощает меня, но выдает себя лишь легкой дрожью.

Его голос срывается на обжигающее драконье шипение:

— Не думай, что тебе дают право выбора, Ксандер. — Вот оно. Я ждал этого момента. — Я потакал тебе в детстве, и это тебя сгубило. Целое десятилетие с теми тварями не пошло тебе на пользу. Ты остался все таким же избалованным щенком.

Я смотрю на него не моргая. Стойко. Непоколебимо. Он хочет, чтобы я подчинился. Чтобы сломался под его силой. Ему бы доставило удовольствие увидеть мои слезы.

И именно потому, что я знаю, как сильно он меня за это возненавидит, мой голос звучит тихо и спокойно:

— Я женюсь на Франческе, если такова твоя воля, отец.

В его глазах что-то мелькает. Удивление. Раздражение.

Он опускает руку, и огненная петля соскальзывает с моего горла. Я остаюсь сидеть в кресле, прямой как струна.

— Пошел вон, пока вонь от тебя не осквернила мой кабинет.

Я поднимаюсь медленно, не торопясь. Выпрямившись во весь свой почти семифутовый рост без единого намека на дрожь, я разворачиваюсь на пятках и выхожу за дверь. Адская боль расползается по коже и сухожилиям шеи, проникая до самой трахеи. В некоторых местах, где были сожжены нервные окончания, я полностью потерял чувствительность.

Но это не имеет значения.

Потому что сегодня вечером прояснились две вещи. Во-первых, подтвердилось, что отец так и не простил мне мой так называемый проступок. И во-вторых:

Флорес Дракос наконец осознал, что перед ним больше не избалованный подросток, которого он когда-то знал, а взрослый, полнокровный самец дракона.

И его прямой соперник во всем.