ГЛАВА ВТОРАЯ
Раньше, когда я работала в хорошей частной клинике, если кто-то совершал какую-нибудь глупость или принимал неверное сестринское решение, ему тут же бросали: «Ты что, в окружной больнице работаешь?» или «Выглядит так, будто ты это в окружной делал».
Но что, если в следующий раз никто не вызовет скорую? Или Джейк проигнорирует заражённую рану? Работать в Окружной казалось предпочтительнее, чем смотреть, как он умирает, зная, что я могла что-то сделать. Я не до конца понимала, на что подписываюсь, знала только, что они обещали держать брата в узде. И, в отличие от всех реабилитационных программ, куда мама пыталась его отправить, эта сработала.
Так что теперь я действительно работала в Окружной. Только хуже. Этаж Y4 был предназначен для дневных слуг вампиров, санкционированных доноров, оборотней, зомби — кого угодно. А для нас, персонала, это было настоящим чистилищем. Мы находились в недрах Окружной, вне официальных записей и отчётов. Я подписала сорок документов в трёх экземплярах, получила специальный пропуск для особого лифта. Когда я спустилась вниз на этом «особом» лифте, передо мной открылся зловещий коридор, где мой пропуск открывал всего две двери. Одна вела в раздевалки и туалет. Вторая — сюда, в Y4: отделение интенсивной терапии на восемь коек с типичным больничным видом: открытые вентиляционные каналы, тусклый свет, и всё вокруг явно нуждалось в свежей краске — желательно более светлого оттенка.
Заглянув поверх своей карты пациента в палату, я увидела, что мистер Ноябрь снова взялся за своё — на этот раз он отталкивался ногами от нижнего бортика кровати.
— Лежите спокойно! — строго сказала я.
Он услышал мои слова и расслабился. В этом вся проблема с «Верседом». Он вызывает амнезию. С одной стороны, он помогает пациентам забыть ужас от того, что в лёгких у них торчит ЭТ-трубка, а дыхание поддерживает аппарат ИВЛ. С другой — это значит, что каждый раз, когда ты предупреждаешь их не трогать трубки, это предупреждение действует секунд тридцать, после чего они забывают и снова пытаются их выдернуть.
— Мясник, есть новости? — спросила я, пока мистер Ноябрь переключился на новую задачу: он миллиметр за миллиметром тянулся к своей ЭТ-трубке.
Мясник издала отрицательный хмык. Хотя «Мясник»2, скорее всего, было не настоящим именем, она (или он) был старшей медсестрой в Y4 — а значит, местным экспертом по всем сестринским делам, координатором пациентов и связующим звеном с врачами. С андрогинным лицом и животом, свисающим почти до пола, Мясник приносила с собой спецодежду — в раздевалке не было разделения по полу, и у меня пока не хватало смелости (образно говоря) спросить.
Как ни досадно, но не по вине Мясник, врач не перезвонил. Скорее всего, он вообще не перезвонит, и мистер Ноябрь будет дёргаться всю ночь.
— Чёрт, — я пролистала сестринскую карту, чтобы записать ещё одну заметку в форму учёта ограничений, выбрав «беспокойство» и «постоянное стремление выдернуть трубки» для последнего часа активности мистера Ноября. Жаль, что не существовало формы для моего мнения о ситуации — я бы написала «безнадёжно» и «недостаточно поддержки со стороны остального персонала». Я надеялась, что звонок разбудил врача.
Хотя мистер Ноябрь был здесь уже несколько дней, его карта оставалась почти пустой — за исключением результатов токсикологии. Приёмное отделение тайно проверяло людей на разные состояния: «порфирическую гемофилию» (вероятно, контакт с вампиром), «проказу» (вероятно, зомби), «бешенство» (вероятно, оборотень) и «сестру наркоманов, которая попалась на удочку» (меня). Всё остальное — наши планы, лечение и реакция пациента — было неофициальным. Но наверняка, где-то велись хоть какие-то записи — хотя бы для бухгалтерии. Одни только лекарства, которые мы использовали, должны были стоить целое состояние. И даже если мои коллеги-медсёстры получали так же мало, как и я, кто-то оплачивал наши счета. Единственное, что давало мне какие-то подсказки в других картах — это страница с информацией о пациенте, где говорилось, что они принадлежат к какой-то страховой группе, о которой я никогда не слышала, — Консорциуму.
Но не мистер Ноябрь. У нас даже не было его настоящего имени — отсюда и прозвище по месяцу. Его нашли на улице: обезвоженного, с тяжёлой пневмонией, слишком измождённого, чтобы двигаться. На вид ему было лет восемьдесят. Тонкая белая кожа свисала пустыми складками вокруг острых черт лица, словно талый лёд с ледника — настолько тонкая, что неправильное снятие пластыря могло её порвать. Во время осмотра я почувствовала неприятный запах — признак нарушенного метаболизма. У него был центральный катетер в бедренной вене на бедре, через который поступали лекарства и, конечно, кровь.
Не потому, что он потерял много крови, а потому, что технически он почти вампир. Не полноценный, а «человек, подвергшийся воздействию вампира», дневной слуга какого-то настоящего вампира.
Несмотря на все легенды о мгновенном заражении, обычно требуется многократное воздействие вампирской крови, чтобы она изменила человека — если, конечно, у него нет аллергии и он не умирает мгновенно от анафилактического шока.
Мистер Ноябрь в какой-то момент подвергся сильному воздействию вампирской крови. Его острые клыки — которые я теперь видела, когда он пытался языком вытащить ЭТ трубку, — означали, что он был близок к превращению. Я подумала, почему никто так и не довёл дело до конца, и пожалела, что не довели: это избавило бы меня от этой ночной смены. Потому что сейчас, хотя ему, возможно, было триста двенадцать лет (вампирская кровь продлевает жизнь), он всё равно мог умереть на моём дежурстве. Люди, подвергшиеся воздействию, живут долго, но они не полноценные вампиры и не живут вечно. Словно бы сопротивляясь этому факту, мистер Ноябрь снова начал приподниматься в кровати.
Я вернулась к карте, чтобы посмотреть, какие лекарства я могу ему дать. Сейчас он был на максимуме, но к четырём утра, если доктор Тёрнас не перезвонит, я планировала познакомить его с моими лучшими друзьями: лоразепамом и оксикодоном — и очень основательно.
Чарльз подошёл со своей стороны отделения. Его пациенты спали или спокойно смотрели телевизор.
— Помощь нужна, новенькая? — спросил он.
Я была почти уверена, что Чарльз уже знал моё имя, и так же уверена, что не стоит на это обижаться.
— Разве что у тебя припрятан лишний пакет фентанила, — ответила я. Он рассмеялся. Чарльз был моего роста, старше, с каштановыми волосами, тронутыми сединой. Я замечала, что, как бы ни была напряжённой ночь для меня, Чарльз никогда этого не показывал. Я завидовала его способности держать себя в руках, но он нравился бы мне больше, если бы не обращался со мной, как с двенадцатилетней.
— Всё будет хорошо, новенькая, — сказал Чарльз, но смотрел он не на меня. Я проследила за его взглядом и увидела, что мистер Ноябрь делает хватательные движения правой рукой. Сначала я подумала, что он тянется к капельнице, несмотря на подушку, которую я положила на пути, но потом все пальцы, кроме указательного, согнулись внутрь. Он начал целенаправленно двигать им — словно писал что-то. Я застонала.
— Не лезь, — посоветовал Чарльз. Но мистер Ноябрь не останавливался.
— Он пытается что-то сообщить, — сказала я.
— То, что он пытается, ещё не значит, что у него получается.
И это было правдой. Чаще всего пациенты размазывали каракули по бумаге и по себе, если у них хватало сил. Но иногда кто-то мог сообщить, холодно ему или жарко, хочет ли он включить свет или выключить телевизор. Вы удивитесь, на чём люди могут зациклиться, когда они под лекарствами и им больше нечем заняться. Однажды один парень сказал мне по-испански, что ему не хватает воздуха. Я сделала анализ газов крови — и он оказался прав.
Мой пациент — моё решение. Я схватила бумагу из принтера, маркер и планшет, надела защитные средства и вошла в палату.
Работа в Y4 похожа на работу в гибридном отделении для биоопасных материалов, травм и психически нестабильных пациентов. Тележки с защитными средствами стоят у каждой палаты. Они укомплектованы халатами, масками, сетками для волос и перчатками — как и везде в Окружной, пока вы не дойдёте до верхнего ящика, где лежат углекислотные транквилизаторные винтовки с дротиками, заряженными суксаметонием хлорида. Во время обучения я спросила, почему у нас нет чеснока и крестов, и мне ответили, что чеснок не работает, а Консорциум не допускает дискриминации по признаку вампиризма.
Я натянула перчатки и бросила в сторону Чарльза взгляд, который, как я надеялась, выглядел как «извини, что проигнорировала тебя», прежде чем войти в палату.
Тот же пропуск, что открывал доступ к лифту и раздевалкам, включал свет над дверью палаты мистера Ноября — так Мясник поймёт, где я нахожусь, если объявят локдаун. Чарльз тоже знал, где я, и смотрел на меня без особого восторга, прислонившись к дверному проёму.
— Ладно, сэр. Пора показать, на что вы способны, — я освободила правую руку мистера Ноября от фиксаторов, вложила в неё ручку, а планшет с бумагой пристроила вертикально, упирая в подушку. — У вас болит что-то?
Вряд ли он испытывал боль, но он всё ещё был в сознании. Он проигнорировал мой вопрос и принялся старательно выводить заглавную букву «А».
— Вам нужно в туалет? Хотите, включу телевизор? Выключу свет? — я проговаривала стандартный набор вопросов, пока он выводил три… нет, четыре буквы «Н» подряд. Типичный пациент с интубацией. Я вздохнула и оглянулась через плечо — Чарльз ухмылялся.
Я перешла к своей заготовленной речи номер три:
— Сейчас два часа ночи, воскресенье, двадцать девятое ноября, — а я работаю без перерыва с Дня благодарения — спасибо статусу новенькой медсестры и отчаянной нужде в дополнительную оплате за праздничные смены. — Я знаю, как тяжело, когда не можешь ничего сказать, но вы в больнице. Мы о вас заботимся, — я похлопала его по руке. — Берегите силы и отдыхайте.
Он закончил ещё одну букву — строчную «а». Я забрала у него планшет.
— «Аннна… Анна?» — произнесла я вслух, и он кивнул — несмотря на все трубки. Небольшой триумф, возможно, воображаемый. — Я посмотрю, сможем ли мы с ней связаться для вас.
Проблеск человечности — или того, что здесь за него сошло, — вспыхнул в его глазах, а губы изогнулись в улыбке. Если бы я не знала, что у него клыки и он получает дозу наркотиков, способную свалить носорога, он выглядел бы как любой другой пожилой пациент. Я забрала ручку из его руки — и его глаза закрылись.
Тут засигналил насос с «Верседом». Я нажала кнопку отключения сигнала и умоляюще посмотрела на Чарльза.
Он закатил глаза. Он бы никогда не надел больничный халат, чтобы войти в палату пациента, не принеся лекарства, которые, почти наверняка, скоро закончатся.
— Я этим займусь.
— Спасибо, — сказала я и одарила его обаятельной улыбкой, скрытой за маской.
Я ещё несколько раз нажала на кнопку отключения сигнала, а когда Чарльз принёс мне «Версед», я как можно быстрее повесила новый пакет, после чего незаметно выскользнула из палаты.
* * *
— Так вот, Мясник… — я положила планшет с картой мистера Ноября на сестринский пост, словно это было каким-то доказательством. — По этому пациенту… пока ничего не известно?
Мясник неопределённо махнула крупной рукой:
— Прости, Эди. Мы разослали его фото всем Тронам.
Я посмотрела на планшет и вздохнула. По крайней мере, на прошлой работе я могла строить предположения. Раньше я знала: если у кого-то слишком высокая толерантность к наркотикам или слишком низкий болевой порог — возможно, в прошлом он употреблял. А здесь, в Y4… может, он оборотень? Или оборотень-тигр? Или оборотень-ламантин? Я фыркнула.
Джина в конце коридора была ветеринаром и дипломированной медсестрой — она отвечала за загоны для оборотней в палатах номер один и два. Я знала, что сейчас в первой палате кто-то есть: он выл. Прошлая ночь была полнолуние — здесь мы отслеживаем такие вещи.
Возможно, мистер Ноябрь совсем недавно приехал в город, раз местные вампирские Троны не поспешили заявить на него права. Чем дальше он оказался от своего места, тем дольше придётся выяснять, какому Трону он принадлежит. Может, вампиры рассылают ориентировки на пропавших вампиров только по ночам?
— С ним всё в порядке? — спросила Мясник.
Я не знала, то ли он думал, что я могу навредить пациентам одним своим присутствием, то ли от меня исходила аура «плохой медсестры». Не то чтобы я не ценила постоянные проверки — просто не хотелось чувствовать, будто они мне нужны постоянно.
— С ним всё в порядке, со мной всё в порядке, всё хорошо, — ответила я с лёгкой долей сарказма.
Мясник прищурилась на меня, а потом вернулась к оформлению утренних анализов на компьютере.
Между мной и Мясник стоял стол с телеметрическим монитором — экраном компьютера, на котором в закодированных цветах отображались все жизненные показатели из занятых палат. Ритмы сердца были самыми крупными, ярко-зелёными, и когда срабатывала тревога, обычно виной были они. Сложно было удержать наклейки электродов на беспокойных пациентах — особенно если они были покрыты потом.
Поэтому, когда сработал сигнал тревоги, я бросила взгляд на экран, гадая, кто на мгновение «выпрямился» на графике, почесав себя. Но ни одна из зелёных волн не изменилась, а сигнал продолжал звучать. Участок экрана, отвечающий за палату мистера Ноября, загорелся. Я наклонилась ближе, вчитываясь в цифры. После обязательного мгновения «о чёрт» Мясник подняла глаза — и я увидела, как насыщение крови кислородом у мистера Ноября падает: с приемлемых 92 %, до потенциально опасных 85 % (как при эмфиземе), а затем — до несовместимых с жизнью 40 %.
— Разбуди его! — крикнула Мясник.
— Уже! — я сорвалась с места и побежала к его палате, врываясь внутрь без защитных средств.
2 Тут и далее мы решили использовать жен. род, основываясь на должности — старшая медсестра.