Ночью монстр снова вошел в мою комнату, однако я знала, что сплю. Так сказали врачи. Он мне просто мерещится. Как и страшная женщина. Они — плод моего воображения, выдумка. От этой мысли мне становилось гораздо лучше, ведь фантазии не могут по-настоящему навредить.

В реальном мире страшная женщина не пыталась меня утопить, а монстр не засовывал разные штуки в мое тело. Значит, не нужно сопротивляться, кричать и заявлять монстру, что лучший друг рассказал мне о том, где трогать нельзя. Ведь это не наяву.

Да, так гораздо, гораздо лучше.

Совсем не обязательно царапаться, кусаться, отталкивать монстра. Можно тихонько лежать, потому что он не сделает мне больно. Так сказали врачи. Мне просто мерещится.

Когда монстр перевернул меня лицом в подушку, я не молила о смерти, ведь это обычный кошмар. Когда он засунул мне внутрь нехорошую штуку, я не надеялась, что он навсегда утащит меня во тьму. Это монстр жил во тьме, а мой мир там, где свет. Когда он вставил нехорошую штуку мне в рот, обзывал и приказывал делать то, чему он меня учил, я безропотно подчинилась. Что монстр хочет, то монстр получает, поэтому не нужно сопротивляться. Я больше не мечтала превратиться в призрак, чтобы монстр не мог осквернить мое тело, ведь в реальном мире ему меня не достать.

В реальном мире я свободна.

— Лиззи, подъем. Уже день!

С трудом разлепив свинцовые веки, я увидела склонившуюся надо мной сестру.

— Что? — промямлила я, кутаясь в одеяло. — Я устала.

— Тебя послушать, ты вечно устала. — Кива закатила глаза. — Папа сказал, чтобы ты вставала и помогла все подготовить к празднику.

— К празднику? — Я едва ворочала языком. — Какому?

— Эй, ау! — Кива уставилась на меня как на умственно отсталую. — Сегодня Новый год, Лиз.

— А-а. — Сонно зевнув, я перекатилась на спину. — Ясно.

— Подъем! Папа велел тебе подключаться. — Кива сдернула с меня одеяло, ахнула и завопила: — Мама! Скорее, сюда! У Лиззи месячные.

Что у меня?

В растерянности я приподнялась на локтях и увидела свои окровавленные бедра.

— У меня кровь. — Я испуганно посмотрела на сестру. — Я умираю?

— Нет-нет, не умираешь. Клянусь, это совершенно нормальное явление, — торопливо заверила Кива. — Называется «месячные».

— Месячные? — Оцепенев, я разглядывала пятна на простыне. — А что это?

— Раз в месяц у девочек возникает кровотечение из влагалища, которое длится несколько дней. — Кива помогла мне встать и начала быстро снимать постельное белье. — Обычное дело, со всеми случается.

— С тобой тоже?

— Да, Лиз. Каждый месяц.

— Ясно, — содрогнулась от отвращения я.

— Моя ты бедняжка! — заворковала мама с порога. — Все хорошо, милая.

Опираясь на трость, она добрела до нас и крепко прижала меня к себе. Мама страшно похудела — кожа да кости. В ее иссохших руках мое сердце учащенно забилось, мысли путались.

— Нас предупреждали, что такое может произойти раньше времени.

Я не понимала, о чем речь, но сил раздумывать не было. Меня беспокоила только мама.

После больничных лекарств голова соображала медленно, злость притупилась. За два месяца в палате я вдруг осознала, что чувствую себя гораздо лучше вдали от мамы. Рядом с ней меня всегда терзал страх: что будет, если она в следующий раз не поправится? А следующий раз обязательно наступит. Мама заболевала, потом шла на поправку, снова заболевала, и с каждым разом ей становилось все хуже.

Очень странное чувство — мне не хотелось, чтобы мама меня обнимала, но и чтобы отпускала, не хотелось. Странно или нет, но именно так я ощущала себя в ее объятиях.

— Идем, милая, — говорила мама, увлекая меня за собой. — Сейчас наберу тебе ванну.

Усевшись на крышку унитаза, я смотрела, как мама отворачивает краны, и не понимала ни слова из того, что она говорит. Знаю, она пыталась объяснить, какие перемены происходят в моем теле, однако меня это совершенно не волновало. Само наличие тела раздражало. Зашла Кива и начала рассказывать про тампоны. И снова я не отреагировала. Тампоны так тампоны. Надо так надо.

— А если вода покраснеет? — спросила я, опускаясь в ванну.

— Не покраснеет, — пообещала мама и направилась к выходу, уводя за собой Киву.

Предоставленная самой себе, я вытянула ногу, открыла большим пальцем кран с кипятком и подставила ступни под дымящуюся струю.

Мне нравилась боль, и она отвечала взаимностью.

Помогала чувствовать себя лучше.

Помогала сконцентрироваться.

Приводила в порядок мысли.

Сейчас от боли они сразу улетучились, и я вздохнула с облегчением.

Я закрыла глаза, позволив воде обжигать и покрывать волдырями кожу.

В разгар новогодней вечеринки я сидела в своей комнате, слишком вымотанная, чтобы говорить со взрослыми, чьи имена не могла запомнить.

На Рождество мне подарили новенькую стереосистему и эксклюзивное издание «Rumours» группы Fleetwood Mac. Стиви и Линдси играли сейчас на повторе, их голоса перекрывали шум праздника. Живот сильно болел, ходить было страшно — казалось, внутренности вот-вот вывалятся наружу. Месячные меня пугали.

Вечером приехали друзья, однако Клэр с Гибси практически сразу умчались на поиски вкусняшек. Но не Хью. Он плюхнулся ко мне на кровать и никуда не уходил.

Он сидел со мной всю ночь, рассказывал про их приключения с Гибсом на каникулах, про новую компьютерную игру от Санта-Клауса, про новые книги, которые прочел. А потом я спросила, рад ли он, что его папа все-таки выбрался на вечеринку.

— Ненавижу его, Лиз. — Хью заложил руки за голову и со вздохом уставился в потолок. — С того кошмарного дня он не живет, а существует. По-моему, проще было бы утонуть.

В его голосе звучала хорошо знакомая боль. Моему лучшему другу было больно смотреть, как его папа все больше замыкается в себе. Клэр словно не заметила разницы, а вот Хью воспринял ситуацию очень тяжело. Наверное, всему виной его острый ум. Таким людям сложно закрывать глаза на семейные неурядицы. Хью все понимал, и это его убивало.

Перекатившись на бок, лицом к нему, я подсунула ладони под щеку и шепнула:

— Я никогда тебя не брошу.

Хью с улыбкой повернулся на бок.

— Похоже, ты очень любишь эту группу, — сменил он тему, давая понять, что больше не намерен обсуждать отца.

Я ничего не имела против: пусть говорит, о чем хочет, лишь бы оставался рядом.

— Что с тобой?

— Ты о чем? — Мои брови удивленно взметнулись.

Хью обеспокоенно коснулся моей руки, прижатой к животу.

— Ты заболела?

— Нет, не заболела. Просто больно.

— Почему тебе больно? — Карие глаза не отрывались от моих.

— У меня месячные. — Щеки вспыхнули.

— Они же бывают только у женщин. Разве нет? — нахмурился Хью.

Я кивнула.

— Но ведь ты еще не женщина.

— Знаю.

Он накрыл рукой мою щеку, и внутри все, как обычно, забурлило от восторга, сердце лихорадочно забилось.

— С тобой все хорошо?

— Да, — кивнула я с вымученной улыбкой. — Просто... мне не нравятся эти перемены.

Несколько секунд прошли в уютном молчании. Ладонь Хью перекочевала с моего лица на плечо.

— Не волнуйся, Лиз. — Он заключил меня в самые теплые, самые безопасные объятия на свете. — Я тоже никогда тебя не брошу.