В понедельник утром, вернувшись после турнира U10 по регби, я застал маму на кухне.

— А где Гибс?

— Наверху с Клэр. — Вскарабкавшись на стул, мама вешала на потолок пиньяту, хотя обычно этим занимался отец. — Как сыграли?

— Победили со счетом тридцать пять — шесть. — Я бросил спортивную сумку к порогу. — Я занес попытку и заработал десять очков на реализациях.

— Молодец, — с улыбкой похвалила она. — Ты сказал спасибо маме Патрика за то, что она тебя подвезла?

— Я всегда благодарю Мэри, — огрызнулся я, стараясь не повышать голос, однако обида была слишком сильна. — Папа обещал прийти.

Мама горестно вздохнула:

— Хью.

— Он обещал встать с кровати и прийти на сегодняшний матч, — повторил я уже жестче. — Я вообще играю в регби только потому, что так хотел он.

— Хью, милый, я понимаю, ты расстроен, но папе сейчас очень тяжело.

— Нам всем тяжело, — возразил я, не в силах больше выносить его отсутствие. — Гибси потерял отца и родную сестру, однако он не валяется в кровати пять месяцев подряд.

— Твой папа очень хороший человек. — Мама твердила эту фразу с тех самых пор, как папа на нас забил. — Ты даже не представляешь, как сильно он нас любит, но у него горе, и мы должны проявить понимание.

— У меня тоже горе, — выдавил я. — И у Клэр. И у тебя. Чем его горе лучше нашего?

— Ничем, но ему официально диагностировали депрессию и посттравматическое стрессовое расстройство, милый. Для тебя это только слова, но поверь, от подобного так просто не избавиться.

— Почему? — Было до безумия обидно, что человек, которого я обожал, напрочь вычеркнул меня из жизни. — Скажи, пусть просто возьмет себя в руки.

— Если болезнь никак не проявляется внешне, не значит, что ее нет, — посуровела мама. — Понимаю, тебе нелегко, как и всем нам, но это не повод говорить в подобном тоне про родного отца. Впредь не желаю слышать ни одного плохого слова в его адрес. Тебе ясно?

— Яснее некуда, — буркнул я, сообразив, что пора выбросить белый флаг.

Мама боготворила землю, по которой ходил отец, и была готова ради него на все. Раньше я тоже относился к нему как к божеству, однако нынешний год открыл мне глаза на многие неприятные истины.

— Умница, — одобрительно кивнула мама. — Ну, как тебе мои труды?

Сложив руки на груди, я привалился к кухонному островку и уныло вздохнул. Стены украшал хоровод вампиров и гоблинов, повсюду висели воздушные шары.

— Шикарно. Но ты знаешь, я в этом году не отмечаю.

— Еще как отмечаешь!

— Нет, мам. Я даже не раздал чувакам приглашения.

— Как хорошо, что у твоей мамы есть телефоны всех «чуваков», правда?

— Ты ведь им не звонила? — в отчаянии застонал я. — Умоляю, скажи, что не звонила.

— Еще как звонила, — откликнулась мама, чрезвычайно довольная собой. — Чуваки подойдут завтра к двум, как и на все прошлые Хеллоуины с тех пор, как хирурги достали тебя из моего живота.

— Ну спасибо. — Я обреченно поплелся к столу. — Вижу весь процесс как наяву.

— Радуйся, что только видишь, а не ощущаешь, — засмеялась мама. — Давай, выше нос, завтра нас ждет грандиозный праздник.

— Нечего праздновать, — буркнул я, опускаясь на стул.

— Прошу прощения! — притворно возмутилась мама. — Речь, на секундочку, о дне рождения моего первого и единственного сына.

— Да перестань. — Сгорбившись за столом, я подпер ладонью подбородок. — Как там королева Англии назвала плохой год?

— Annus horribilis?

— Точно. Девяносто пятый — наш annus horribilis.

— Знаешь, сынок, ты у меня неприлично умен, — протянула мама, цепляя к потолку пластмассовый скелет. — Ни у одной матери в Баллилагине дети не цитируют фразы на латыни.

Я пожал плечами, слишком расстроенный, чтобы радоваться комплименту.