— Я чувствовала, нельзя сюда возвращаться, Майк. Чувствовала, что добром это не кончится! И была права.

— Кэтрин, любимая, успокойся. Тебе нельзя нервничать. Особенно на фоне химии.

— Успокоиться, Майк? После того как эта женщина побывала в моем доме? Мне дурно делается от одной только мысли, чем все могло закончиться!

Нажав на смыв, я вскарабкалась на ступеньку — поставленную специально для меня, чтобы можно было дотянуться до кранов в раковине, — и взяла кусок оранжевого мыла.

— А я предупреждал. Надо было слушать. Но ты закусила удила и поступила по-своему. Теперь видишь, в каком аду я жил? И нашу семью ждет то же самое.

— Не выдумывай!

— Извини, не могу. Мы как будто застряли на рельсах и нас вот-вот переедет товарняк.

— Майкл, это маленький шанс, а не стопроцентная гарантия. Поэтому не смей меня упрекать! Я все сделала правильно и не должна выслушивать твои обвинения!

— Правильно для кого?

— Для нашей семьи!

— Для тебя — возможно, но для меня точно нет.

— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить?

— Это мое мнение, Кэтрин. Моя правда. Ты все решаешь сама, а меня просто ставишь перед фактом!

Я включила воду и захихикала, когда мыло юркой рыбешкой чуть не выскользнуло из пальцев.

— Мы должны съехать, Майкл. Здесь нельзя оставаться. Она слишком опасна.

— Исключено. Это дом моих родителей, Кэтрин. Дом, где я рос, воспитывался. Мое родовое гнездо.

— Отлично, тогда я возвращаюсь в Корк, в дом своих родителей, мое родовое гнездо, где это чудовище нас не достанет!

— Ехать в Баллилагин, эту глушь? И где прикажешь мне работать? Извини, но родительскую ферму в чемодан не засунешь!

— Ты прекрасно знаешь, что денег у меня более чем достаточно. Нашел из-за чего волноваться. Нам хватит за глаза и еще внукам останется! Отец полностью избавил нас от финансовых проблем, оставив мне родовую усадьбу.

— Я не собираюсь жить за счет твоего наследства, Кэтрин.

— Но мы ведь жили за счет фермы твоего отца.

— А о Киве ты подумала? Она в шестом классе и уже успела сменить три начальные школы. Три! А как переезд повлияет на Элизабет? Ты ведь слышала, что сказала учительница: девочка едва справляется с подготовительной программой, а ее приступы пугают других детей.

— Это называется травма, Майкл. Тебе ли не знать.

— Не начинай...

— Лиззи на редкость способный ребенок. Жаль, ты в упор не хочешь видеть ее достоинств, а из разговоров с учительницей запоминаешь только гадости.

— По-твоему, я виноват?

— Перестань! С нашей дочерью все прекрасно, проблемы у ее отца. Какой же ты трус, если фобии не позволяют тебе любить собственного ребенка.

— Тебе легко говорить, не побывав в моей шкуре.

— Действительно! Забыл, кто занимается с Лиззи? Кто водит ее по врачам?

— А ты не забыла, кто оплачивает ваши походы?

— Сколько раз повторять: я спокойно могу оплачивать их из своего кармана. Отцовские обязанности не сводятся к выписыванию чеков.

Напевая себе под нос, я пыталась не уронить скользкое мыло. Потом взглянула в зеркало и нахмурилась. Не люблю подолгу смотреть себе в глаза. Очень страшно, когда они меняют цвет. Темнеют и начинают разговаривать со мной. Шепчут и шепчут в голове.

— На свое здоровье ты тоже решила наплевать? У тебя в самом разгаре третий курс химии. В таком состоянии нельзя даже выходить из дома и тем более тащиться в другое графство!

— В Корке тоже есть больницы. По крайней мере, там это чудовище нас не найдет.

— Мой ответ — нет, Кэтрин. Я никуда не поеду.

— Ладно, раз тебе так дорога ферма, сиди здесь, а я возвращаюсь на родину, где безопасно. И забираю девочек.

— Не пори горячку. Давай для начала все обсудим.

— Что тут обсуждать? Это чудовище заявляется к нам домой и похищает моего ребенка. Нужно уезжать, пока это не повторилось.

— Справедливости ради, она пальцем ее не тронула. Просто сводила погулять и привела обратно.

— Увела, даже не предупредив! Господи Исусе, Майкл, девочки ее знать не знают. Ты хоть понимаешь, чем эта прогулка могла кончиться для Лиззи?

— Лиз? — Кива заглянула в ванную и улыбнулась. — Вот ты где.

Я озадаченно нахмурилась. Сестра никогда мне не улыбалась. Только злилась.

— Ничего страшного не случилось. Девочка вернулась целая и невредимая.

Улыбка Кивы сделалась грустной.

— Идем, — поманила она. — Идем со мной.

— Зачем? — растерялась я.

— В этот раз да. А что будет в следующий? Вдруг ее переклинит и она решит...

— Давай вместе поиграем. — Кива улыбнулась во весь рот. — Ну же, поторопись.

Обрадовавшись, я бросила скользкое мыло в раковину, завернула кран и спрыгнула на пол. Вытерла ладони о пижаму и поспешила за сестрой в ее комнату.

Киве почти исполнилось двенадцать, и кровать у нее была большая, как у взрослых. Я в свои четыре спала в маленькой кроватке, но не жаловалась: ведь рядом всегда лежали плюшевые мишки.

— Все хорошо? — Сестра пропустила меня в комнату и закрыла дверь. — Ты ведь не подслушивала?

— Мама злится. Папа тоже.

Ноги сами понесли меня к огромной кровати. Как здорово снова очутиться здесь! С тех пор как я пошла в школу, Кива не пускала меня в свою спальню, только ругала.

— Знаю. — Кива включила магнитофон.

Из динамиков полилась знакомая мелодия.

— Моя любимая, — с улыбкой объявила я, усаживаясь по-турецки на середине кровати.

Пока меня не отправили в школу, Кива разрешала проводить с ней сколько угодно времени, поэтому я хорошо разбиралась в певцах и поп-звездах вообще.

— Я в курсе, — улыбнулась Кива и лукаво добавила: — Название группы помнишь? Только не говори, что забыла, как называется лучшая в мире группа.

— Fleetwood Mac, — гордо сообщила я и ткнула пальцем в магнитофон. — А эта песня из альбома «Rumours».

Сестра постоянно ее слушала, поэтому слова я знала лучше, чем молитвы, которым нас учили в школе.

— Молодец, — похвалила Кива; родители ссорились все громче, и она прибавила звук. — А кто у нас королева ведьм?

— Стиви.

— А повелитель гитар?

— Линдси[2].

— Какая моя любимая песня? — Улыбка Кивы стала шире.

— «Landslide».

— А мамина?

— «The Chain».

— Твоя?

— «Silver Springs».

— Кого еще мы обожаем? — Кива кивнула на свою футболку с изображением улыбающегося смайлика.

Еще на ней были мешковатые джинсы, рваные на коленях, запястья оплетали многочисленные браслеты, на шее висел кулон в форме полумесяца. Мне очень хотелось вырасти похожей на сестру.

— Вот тебе подсказка. Начинается с Nir...

— Nirvana!

Сестра выглядела очень довольной, и я чуть не прыгала от счастья. Люблю, когда мной довольны. В животе сразу появляется приятное тепло. А когда из-за меня огорчаются, внутри становится ужасно горячо. Папа, например, всегда грустит рядом со мной, и это не очень приятно. Точнее, совсем неприятно.

— Кива, я плохая?

— Что? — Сестра наморщила лоб и странно посмотрела на меня. — Кто тебе такое сказал?

— Не знаю, — пожала плечами я.

— Нет, Лиз. — Кива шумно вздохнула и забралась ко мне на кровать. — Никакая ты не плохая.

Она посадила меня к себе на колени, но в голосе сестры звучала грусть. Жар внутри нарастал. От этого чувства всегда хотелось кричать. Раздирать кожу ногтями.

— Просто трудная.

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы мы ходили в одну школу? — повернулась я к сестре. — Ты меня ненавидишь?

— Нет, — прошептала она супергрустно. — Бывает, расстраиваюсь, только и всего.

— Из-за меня?

Кивок.

— Прости.

— Нет, Лиз, это ты прости. Мне нужно быть более терпеливой.

Кива обняла меня. Сразу стало тепло и весело. Обжигающий зуд в горле исчез.

— А папа меня ненавидит?

— Нет. — Объятия сестры стали еще крепче. — Просто он переживает из-за дедушки и Нелл.

— Кто такая Нелл?

— Помнишь чокнутую, которая сегодня заявилась к нам с рождественскими подарками? — Кива повернула меня спиной и распустила мой хвостик. — Мама еще так перепугалась из-за вашей прогулки.

Я вспомнила тетеньку, с которой ходила к реке, и улыбнулась.

— Мы кормили уток.

— Это папина сестра. — Кива пальцами расчесывала мне волосы. — Нелл.

— Не знала, что у папы есть сестра. А почему она раньше не приходила?

— Потому что она больная на всю голову. — Кива принялась заплетать мне косу. — Как и ее покойный отец.

— Ее отец?

— Дедушка Янг.

— Что значит «больная на всю голову»?

— Ну, со странностями, слышит голоса. — Сестра вздохнула. — Из-за этого дедушка и утонул в реке. Голоса приказали ему прыгнуть.

Глаза у меня стали круглыми, как блюдца.

— Я тоже слышу голоса. Твой, например.

— Не настоящие голоса, — хихикнула Кива, по-прежнему занятая моей прической, — а выдуманные. — Она постучала пальцем мне по виску. — Из головы.

— Но тетенька совсем не выглядела больной, — нахмурилась я. — И не говорила ни с какими голосами, пока мы кормили уток.

— Наверное, не хотела отвлекаться от мыслей, как скормить уткам тебя. — В голосе сестры зазвучало беспокойство. — Хорошо, что она не столкнула тебя в реку.

— Я же не умею плавать.

— Знаю. — Кива снова загрустила. — Вот почему мама так расстроилась. Она подумала, ты не вернешься.

— Потому что мы ходили кормить уток?

— Потому что Нелл повела тебя к реке. — Кива поежилась. — Никогда с ней больше не гуляй.

— Никогда?

— Никогда-никогда. А если она снова попробует тебя увести, беги.

— Бежать?

— Да. — Кива закончила плести косу и развернула меня к себе лицом. — Беги со всех ног.

— А откуда у дедушки и тетеньки взялись эти голоса? — спросила я, придвигаясь ближе.

— Не знаю, — пожала плечами Кива. — Наверное, люди такими рождаются.

— А поправиться можно? — Я опустила голову ей на грудь и накрыла ладошкой щеку — мой любимый способ ласкаться. — Врачи могут прогнать голоса?

— Ну, дедушка на небесах с Боженькой, там его мучения закончились.

— Мучения?

— В смысле, его больше не мучают голоса.

— Боженька вылечил дедушку?

— Ага. На небесах у людей ничего не болит.

Я улыбнулась про себя.

Приятная мысль.

— Папа тоже слышит голоса? Поэтому он на меня злится?

— Нет, с папой все в порядке. — Кива горестно вздохнула. — И он на тебя не злится, честное слово. Просто переживает, что история может повториться, и боится.

— Меня?

— Нет, Лиз, не тебя. Папа... Короче, тут все сложно, а ты еще маленькая, не поймешь. — Кива со вздохом погладила меня по щеке и улыбнулась, только лицо было грустное-грустное. — Вырастешь — объясню.

— Нет, хочу сейчас.

— Поверь, не хочешь.

— Ты тоже маленькая, — возразила я, — а почему-то понимаешь.

— Лучше бы не понимала, учитывая, чего мне это стоило. — Говорила сестра тоже грустно-грустно.

— А та тетенька? Она тоже хочет к Боженьке, чтобы не слышать голоса? Как ее папочка?

— Нет. Нелл положили в больницу, и врачи придумали, как прогнать голоса.

— И как?

— Особым лекарством.

— Значит, она поправилась?

— Нет, Лиз, не поправилась, — буркнула Кива, — потому что она его не принимает.

Мне вспомнились лекарства в шкафчике ванной, бутылочка с надписью «Элизабет Янг». Каждый день мама доставала оттуда по таблетке и давала мне.

— Получается, мы с тетенькой обе болеем? — Внутри опять сделалось горячо, веселье улетучилось. — У меня тоже что-то с головой?

Конечно да.

Иначе я бы не слышала голосов.

Каждую ночь они шептали мне на ухо перед сном.

— Нет, глупышка. — Голос Кивы звучал жестко. И сердито. Как папин. — Твои таблетки снимают боль.

— Нет. — Она думает, я не знаю, как выглядят таблетки от боли? — Боль снимают розовые.

Сестра врала.

И мне это совсем не нравилось.

Перед глазами все поплыло.

— Лиз?

— Я тоже их слышу, Кива. — Я вскочила, ощущая зуд во всем теле. — И вижу всякое. Во сне. Монстр хватает меня длинными когтями и тянет вниз...

— Замолчи! — Сестра зажала мне рот ладонью. — Лиззи, не говори так! Никогда! Ты не больна. И не слышишь никаких голосов. С тобой все хорошо. Нас миновала эта дрянь — и тебя, и меня, и папу. Ты обычный ребенок, а твои чудачества скоро пройдут.

Я замотала головой — растерянная, пылающая.

Кожа зудела.

Пальцы превратились в царапки.

Жар распирал горло, норовил вырваться на волю.

— Ты не больна, — повторила сестра, продолжая зажимать мне рот. — Вот и веди себя нормально, иначе закончишь как она.