Наутро после вечернего созвона Хью нагрянул ко мне со спортивной сумкой и любимой «Плейстейшн», чтобы капитально обосноваться на надувном матрасе в моей спальне.

Хью не пугали ни мои кошмары, ни резкие перепады настроения, ни периоды, когда я не могла подняться с постели.

Мой парень быстро привык к нашему разлаженному быту и совсем не чурался его; напротив, погрузился с головой и быстро выяснил у отца, какие лекарства мне нужно принимать и когда.

В отличие от меня, его не угнетала ни мамина болезнь, ни папино все более мрачное настроение. Хью не смущали ни вереницы медсестер, ни жуткие побочки от химиотерапии, ни томительное ожидание под дверью психиатров.

В глубине души я всегда знала, что не заслуживаю такого друга, как Хью Биггс, однако нынешним летом это осознание укрепилось окончательно. Любой другой давно развернулся бы и сбежал, но только не Хью. Он остался вопреки слезам, психологическим травмам и срывам.

Остался.

Ради меня.

Пять недель пролетели как один день, и Хью всегда был рядом, в очередной раз доказав, что умеет держать слово. Дважды в неделю он ужинал дома, а в остальном мы не расставались ни на секунду.

Я никогда не сомневалась в своей любви к Хью, однако за лето мои чувства только усилились. Словно корни высокого дуба, они проникли глубоко в сердце, проникли настолько, что временами мне искренне казалось, что без него я умру.

Даже в самые темные ночи, когда смерть чудилась избавлением, я твердила себе, что вытерплю агонию своего истерзанного рассудка, лишь бы не потерять Хью. На том свете его не будет, а я этого не перенесу.

Поэтому нужно терпеть.

Нужно бороться.

— Мама звонила, — сообщил в пятницу вечером Хью, когда мы мыли посуду после ужина. — Говорит, забрала мою школьную форму.

— Для Томмена? — Я поставила свежевымытую кружку в сушилку.

— Ага. — Хью забрал кружку и насухо вытер полотенцем. — Тридцатого августа начинаю занятия.

— Ох. — Сердце учащенно забилось. — Обидно, что мы больше не учимся вместе.

— Мне обиднее втройне. — Он убрал кружку в подвесной шкафчик. — Когда ты возвращаешься в «Святое сердце»?

— Тоже тридцатого. — Я сокрушенно покачала головой. — Это несправедливо, Хью. Мы оба должны пойти в среднюю школу.

— Согласен, несправедливо, — отозвался Хью, расстроенный не меньше моего.

— Я слишком взрослая, чтобы еще два года торчать в начальной школе.

— Ты слишком умная.

— Я пойду в среднюю школу в четырнадцать. — Выдернув пробку из раковины, я наблюдала, как вода уходит в сток. — Одноклассники точно решат, что я с прибабахом.

— Не решат, — отрезал Хью, аккуратно складывая кухонное полотенце. — Потому что ты абсолютно нормальная. Да и потом, окончишь младший цикл — и мы почти сравняемся. — Он взял меня за руку и привлек к себе. — Пропустишь четвертый год и будешь только на год младше меня.

— Знаю. — Вздрогнув, я прильнула к нему щекой и крепко обняла. — Просто не хочу с тобой расставаться.

— Но сейчас ты со мной. — Положив руку мне на талию, Хью накрыл ладонью мою щеку и шепнул: — А я с тобой.

С губ сорвался прерывистый вздох. Мои веки сомкнулись, а тело растворилось в нем.

— Ты вызываешь во мне столько эмоций.

— В хорошем или в плохом смысле?

— В самом восхитительном.

— Приятно слышать. — Хью не скрывал, как ему нравится меня обнимать. — Кстати, со мной то же самое.

Нет, не то же.

Хью даже примерно не догадывался, какие чувства пробуждает во мне его близость, прикосновения. Такие чувства не положено испытывать в нашем возрасте, поэтому я помалкивала, но с каждым разом владеть собой становилось все труднее.

Стоило Хью дотронуться до меня, и сердце приятно замирало. Однако вскоре это невинное ощущение переросло в нестерпимый зуд, за которым последовал зверский голод.

Когда он брал меня за руку, голод слегка притуплялся, объятия делали его более или менее сносным, однако я по-прежнему изнемогала — и не находила выхода из этого тупика.

В память отчетливо врезался наш давний разговор о неправильных прикосновениях, из которого я четко усвоила, что руки распускать нельзя.

Нельзя его трогать.

Поцелуи лишь распаляли зуд, отчего мое тело льнуло к нему самым диковинным образом. Однако поистине невыносимым было желание касаться Хью в заведомо запретных местах.

Голова шла кругом: мне хотелось получить от этого мальчика все то, что вытворял со мной монстр — те ужасные вещи, от которых болели внутренности, а слезы лились рекой.

«Монстра больше нет, — нашептывал кто-то до боли похожий на сестру. — Ты свободна».

Если бы.

Хоть монстра больше нет, мне никогда от него не освободиться.

Не освободиться от тех ужасов, которые он проделывал со мной.

Когда хотелось заживо содрать с себя кожу.

— Что с тобой? — Хью отстранился; карие глаза с тревогой всматривались в меня. — Ты вся так напряглась.

— Ничего. Просто замечталась.

— Надеюсь, обо мне, — игриво подмигнул он.

— Угадал, — вымученно улыбнулась я.

— А это что? — Хью резко схватил меня за руку.

— Где?

— Здесь. — Он задрал мне рукав и кивнул на запястье. — Какого черта, Лиз?

— Ерунда. — Я высвободилась, одернула рукав. — Забудь.

— В смысле, забудь? — Он снова стиснул мое запястье. — Ты обещала.

Сердце мучительно заныло, когда я увидела выражение лица Хью.

В нем не было упрека.

Только беспокойство.

Страх.

— Все хорошо. — Я заставила себя смотреть ему в глаза и указала на свою улыбку. — Убедился? Все прекрасно.