Слог Эльзы Моранте – самый поэтичный в литературе XX века. Ее язык музыкален, метафоры и сравнения постоянно подстегивают внимание читателя, а образы врезаются в память навсегда.

В «Острове Артуро» мы постоянно сталкиваемся с целой «географией взглядов» и говорящих глаз. Зрачки героев бывают то доверчивыми, то угрюмыми, беспокойными, покровительственными, властными или скрывающими «своего рода доверительный вопрос»[253]. Глаза здесь – одновременно и зеркало, и окно души. Стилистический код романа уходит корнями в великие рыцарские поэмы и придворную лирику. Образцами для Моранте служили «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто и «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса.

Такие понятия, как «гордость», «подлость», «обида», «отчаянная свирепость», проходят красной нитью через все произведение. Герои Моранте бледнеют, дрожат, впадают в ярость; их скулы вспыхивают густым румянцем, словно огнем, а глаза, полные негодования, сверлят штормящее море. Они живут трагично и героически.

Трагедия – мир сильных чувств и всепоглощающих страстей. Эльза Моранте заставляет почувствовать и увидеть его. Каждая фраза катапультирует читателя в героическое измерение. Моранте показывает мир глазами ребенка, который фильтрует реальность через магическую линзу фантазии. Вот почему чтение этого романа подобно погружению в детство.

Есть еще один аспект, на который я хотела бы обратить ваше внимание. Эльза Моранте очень часто наделяет людей качествами, типичными для животного мира: «…я посмотрел на нее свысока с мрачным и презрительным видом тигра, встретившего в джунглях семейство львят»[254]; «…я представил себе, как бьется ее сердце, подобно птичке, только что украденной из гнезда»[255]; «…храп моего отца, напротив, был звуком легким, игривым и сладостным, похожим на кошачье мурлыканье»[256].

Всего одной простой деталью Моранте описала независимый, игривый, но в то же время отстраненный характер Вильгельма Джераче. Кот умеет быть гордым и ласковым, но в нем всегда живет жажда одиночества. Он не принадлежит тебе до конца, даже когда находится рядом. Так Артуро постоянно тянется к отцу, а тот постоянно ускользает.

Напротив, когда Нунциателла прибывает на Прочиду, она буквально прирастает к отцу Артуро, следует за ним «как собачонка»[257]. В этом слове нет ничего оскорбительного. Артуро обожает собак, его первой большой любовью был пес по кличке Иммаколателла – преданный друг детства. Но таким сравнением автор дает почувствовать абсолютную привязанность и самоотверженность Нунциателлы по отношению к своему угрюмому мужу.

В Нунциателле не чувствуется взрослость. В ней есть что-то незрелое, пугающе юное и неуверенное. Ее губы «напоминали те красные плоды (всегда немного обгрызенные белками)»[258]. Такая метафора будоражит наше воображение и показывает «невесту-ребенка», которая внезапно оказалась в роли жены и матери.

Голос Нунциателлы сохраняет детскую резкость. Но когда она поет, то прорываются «некоторые высокие острые ноты, напоминающие какую-то горькую звериную песнь: быть может, аиста или перелетных птиц над пустынями»[259].

Мы вдруг видим, как гаснущий свет солнца едва подсвечивает горизонт. В сумерках птица взмывает над дюнами. Она парит – одинокая странница над пустыми гротами и песками, в пустом небе. Всю бесконечность пустыни вмещает в себя черный птичий зрачок. Мы чувствуем свободу и глубокую грусть. То же самое чувствует и Нунциателла – чужая в этом доме и на острове, отданная в жены человеку, который ее не любит.

Если бы Эльза Моранте просто сказала, что Нунциателла ощущала себя одинокой, вряд ли она тронула бы наши сердца. Но автор подарила нам образ, уподобив ее голос крику кочевой птицы над пустыней. Она сделала это одиночество осязаемым, высекла его в нашей памяти.

Вот в чем предназначение метафор. Все они заставляют нас увидеть привычное в новом свете. Антон Чехов говорит о «березке, молоденькой и стройной, как барышня»[260]. Чезаре Павезе в романе «Луна и костры» описывает: «полоска луны, совсем как ножевая рана»[261]. Джузеппе Унгаретти в стихотворении «Рождество» признается, что не «желает нырять в клубок улиц»[262].

До этого мы никогда не думали об улицах как о клубке. А что сказать о «стройных и молоденьких» березках? Сколько раз мы проходили мимо деревьев, считая их просто «объектами»? Чехов же дает почувствовать душу дерева, его жизнь: оно может быть юным и хрупким, старым и крепким, нежным и по-детски беззащитным.

Произведения искусства – одни большие метафоры. Сам термин происходит от греческого metaphero – «переносить». Метафоры подобны мостам: они переносят, двигают нашу мысль. Открывают окна, расширяют горизонты и пробивают бреши в глухих стенах.

В последнее время много говорят о том, какие модели воспитания и стереотипы транслируют сказки. Люди размышляют: был ли поцелуй принца и Белоснежки добровольным? Не подстрекает ли «Красная Шапочка» к насилию над животными? И почему принцу, чтобы узнать Золушку, понадобилась туфелька – неужели он не мог просто посмотреть ей в лицо?

Эти вопросы уместны в других контекстах, но применительно к сказкам теряют смысл.

Туфелька Золушки – не просто обувь. Ее форма уникальна. Только Золушка может ее надеть, потому что только она обладает моральными качествами, чтобы «примерить» эту судьбу. В «Волшебнике страны Оз» башмачки Дороти обладают силой вернуть ее домой. «Красные башмаки» Андерсена и «Кот в сапогах» – еще два примера, где обувь становится символом чего-то большего. В сказках иметь «правильную обувь» – значит идти верным путем, быть твердым в своих убеждениях. Неправильная же заведет туда, куда мы никогда не хотели бы попасть.

Буквальная интерпретация сказок означает отказ от понимания их богатства, сложности, скрытых психологических сокровищ и архетипов. Вот почему нам так нужны метафоры. Проза Эльзы Моранте приучает нас думать образами, пользоваться ими и понимать их. И если мы не хотим стать «плоскими» и ограниченными, то должны отказаться от очевидного.