О нас многое становится понятно по книгам, которые мы читаем. Особенно по тем, которые мы решаем перечитать. А если посмотреть, как человек обращается с книгой, то можно понять вообще все.

Нетронутая, безупречная книга означает, что владелец хранил ее как драгоценное сокровище. Загнутые уголки и пометки на полях – знак того, что читатель вел диалог с написанными словами. Обдумывал фразы и вопрошал автора в моменты, когда не знал, как поступить (или когда знал это слишком хорошо). Если же книга выглядит потрепанной, значит, кто-то «жил» ею: читал и перечитывал, пока не стер переплет.

Я люблю старые издания. Обожаю запах пожелтевшей бумаги. Но больше всего мне нравятся «прожитые» книги – с подчеркнутыми словами, заметками на полях. Они рассказывают мне историю своих владельцев. Некоторые подчеркивания – как настоящие признания, открывают трепет, восторг или раны сердца. Ведь неслучайно читатель захотел навсегда зафиксировать на бумаге определенные слова.

Глядя на эти пометки – иногда легкие и едва заметные, как взмах крыла, иногда точные, как пуля, – я представляю себе человека, который их сделал. Он становится мне дорог, словно давно потерянный друг. Он говорит со мной о душевных тайнах через свои подчеркивания, а я отвечаю ему своими.

Нечто подобное случилось со мной при чтении необычайного романа Орианы Фаллачи «Человек». Считаю, что каждый юноша и каждая девушка, каждый мужчина и каждая женщина должны прочитать его хотя бы раз в жизни. Он принадлежит к редкому виду произведений, что «заставляют кровоточить», как сказал бы Паоло Нори.

Эти книги, кажется, состоят не из страниц, а из лоскутов души. Сотканы из пота, слез, плоти, крови, выстраданной и прожитой жизни. Возможно, они не всегда безупречны по стилю. Однако заслуживают того, чтобы пережить время и храниться не в школьных учебниках, а в сердцах.

«Человек» рассказывает историю Александроса Панагулиса, будущего спутника Орианы Фаллачи. У главного героя, как и у Антигоны, горящее сердце и ненасытное мужество. Он не хочет жить в тишине, ползая и умоляя. Страху, инерции и покорности большинства Александрос противопоставляет силу одиночки, восставшего против системы. В Греции 1960-х годов демократии больше нет: в результате государственного переворота власть захватили военные («черные полковники»).

Как и при любой диктатуре, в обществе нередки смерти, убийства, депортации. Тех, кто сопротивляется режиму, пытают и убивают. Остальные же ради спасения выбирают молчание. Мысли, эмоции, слова уходят в тень, потому что режим хочет контролировать жизнь и прежде всего – разум людей.

В двадцать лет Александрос вступает в ряды Сопротивления военному режиму Пападопулоса и 13 августа 1968 года пытается положить ему конец. Он верил, что может прекратить боль, убийства и террор с помощью одного детонатора. Детонатор должен был уничтожить диктатора.

Покушение терпит неудачу. Александроса арестовывают. Потом месяцы пыток в застенках ЕСА – особого отдела военной полиции. Эти здания, как знаменитая Лубянка в Москве или «Министерство любви» в романе «1984» Джорджа Оруэлла, подобны черным дырам в астрофизике. Тот, кто в них попадает, вряд ли выйдет обратно. В конце концов проходит судебный процесс – настоящий фарс. Александрос холодно смотрит на судей, твердо выдерживая их взгляд. Он не колеблется, не дрожит и не молит о пощаде.

«Разумеется, я принимаю обвинение. Я никогда не отвергал его. Ни на допросе, ни перед вами. И сейчас я с гордостью повторяю: да, я заложил взрывчатку, я взорвал две мины. С целью убить того, кого вы называете президентом. <…> Если я нахожусь здесь, то потому, что верю в Человека. А верить в Человека – значит верить в его свободу. Свободу мысли, слова, критики, оппозиции – все то, что фашистский переворот Пападопулоса уничтожил год назад. <…> Я знал об опасностях, которые меня ждали. Так же, как сейчас знаю наказание, которое вы мне назначите. Я знаю, что вы приговорите меня к смерти. Но я не отступаю, господа члены военного трибунала. Более того, я уже сейчас принимаю этот приговор»[218].

Эти слова мог бы сказать Софокл или Антигона. С той лишь разницей, что Антигона – вымышленный персонаж, а Александрос – реальный. Так, всего в двадцать восемь лет, героя приговаривают к смерти.

Меня бросает в дрожь, когда я пытаюсь представить, что он чувствовал и о чем думал в тот момент. А дальнейшие события я хочу описать, как это сделала бы Ориана Фаллачи, обращаясь к Александросу на «ты».

В день твоей казни ты вспоминал, что Достоевский писал о «последних пяти минутах жизни» приговоренного к смерти. О том, каким безмерным, бесконечным и драгоценным казалось ему каждое мгновение. Твои же «пять минут» растянулись на дни. Казнь отложили. Смерть перенесли на час. Потом еще на один, еще и еще. Тебя оставили в невыносимом ожидании, когда каждая минута могла стать последней. А ты спрашивал себя: «Все случится сейчас? Станет ли этот час моим концом?» Такая пытка, капля за каплей, длилась несколько суток.

В конце концов пришло нежданное помилование, дарованное под давлением международного резонанса: вся Европа требовала твоего освобождения. Тебя перевели в тюрьму Бояти – в камеру, вырытую глубоко под землей, размером не больше могилы. Это и была могила. Тебя похоронили заживо.

Антигону тоже хоронят заживо: Креонт приговаривает ее провести остаток дней в заточении в пещере. Греки верили, что проливать кровь девственницы – к несчастью. Поэтому Креонт выбирает участь хуже смерти. Он велит замуровать девушку, чтобы она медленно умирала от удушья. Антигона избегает этой участи, так как сама лишает себя жизни.

Ты же остался там – ослепший, запечатанный, замурованный заживо, с землей в ушах и во рту. Было ли это тем самым «драгоценным временем», о котором говорил Достоевский? Куда делась острота чувств, что захватывает тебя и заставляет проживать каждый миг с предельной полнотой? Куда делся свет? Здесь, под землей, только тени.

Ты оставался в этом лимбе, ни жив ни мертв, пока спустя долгие годы тебя не освободили по другому, запоздалому помилованию. И тогда ты вышел из могилы. Воскрес, как Лазарь. И бросился в жизнь с такой яростью, с такой отчаянной страстью, словно хотел компенсировать все те минуты, часы, дни, что у тебя украли.

Никакое резюме, никакое объяснение не сможет воздать должное Ориане Фаллачи и ее «Человеку». Но я хочу добавить одну вещь – рассказать о причине, по которой я заговорила об этой книге, и о силе, скрытой в пометках на полях. Некоторые слова и фразы вонзаются в мозг, впечатываются в душу. На протяжении многих лет Александрос продолжал возвращаться к одной мысли Достоевского:

«…ты часами листал два тома “Идиота”, но тщетно, и под конец сказал: “Может, я ошибаюсь”. Ты не ошибался: я узнала об этом только после твоей смерти. Именно после твоей смерти я нашла тот отрывок, который ты безуспешно искал в тот день. Неизвестно, когда ты вложил между страниц клочок бумаги, и книга открылась сама, как только я взяла ее в руки. И вот они – слова, которые ты подчеркнул, те последние пять минут, в которых ты узнавал себя: “Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней… Он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: ‘Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!’ ”. Ты отметил и вопрос Аглаи Епанчиной: “Что же он сделал потом с этим богатством? Жил ли он, каждой минуте счет держал?” И ответ князя Мышкина: “О нет. Он мне сам говорил, когда я его об этом спрашивал. Вовсе не так жил и много, много минут потерял”. Но рядом со словами князя Мышкина ты поставил огромный вопросительный знак»[219].

Этот вопросительный знак говорит о жажде справедливости и свободы. О мстительной судьбе. О небе, которое обрушивает град, наносит тысячи ран. О стрелах, что пронзают и пригвождают к земле. Имена этих стрел – презрение, насмешка, непонимание. С ними герой сталкивается в мире трусов, где героизм называют безумием, а мужество вызывает лишь издевку.

Вопросительный знак говорит о головокружительном падении того, кто стремится к звездам, но оказывается заживо погребенным в могиле. Ведь ничто значимое не завоевать без боли. За такие вещи, как свобода, мужество и верность себе в этом мире, мы платим кровью, слезами и потом.

Он говорит и о толпе, которая «длинной волной, круглым, тяжелым валом накатила на меня и опустошила, вскрыла, оголила гальку на прибрежье души. Унизительно. Я обратился в мелкую гальку»[220]. Но прежде всего в том вопросительном знаке был, как мне кажется, секрет жизни – ее полноты и интенсивности. О ней говорил Достоевский, но сам ее не нашел. Я тоже искала ее всю свою юность.

Недавно я наводила порядок на чердаке и наткнулась на старое издание «Антигоны», сохранившееся еще со школьных времен. Обложка превратилась в лохмотья, корешок, изъеденный временем, рассыпался. На титульном листе, рядом с парой каракулей, было написано мое имя. «Смотри-ка, кто нашелся, – казалось, говорила она мне, – сколько времени прошло с тех пор, как по утрам ты нетерпеливо запихивала меня в рюкзак, как в классе рассеянно листала страницы, стремясь поскорее перевести слова, вместо того чтобы вникнуть в их смысл».

Затем, охваченная ностальгией, я перелистывала страницы и наткнулась на свою заметку. Там, где Креонт спрашивает Антигону: «Не стыдно ли, что ты одна не хочешь / Молчать?»[221], слово «стыдно» было подчеркнуто дважды, а над этим «ты одна» стоял жирный вопросительный знак.

В подростковом возрасте меня не покидало ужасное ощущение, будто со мной что-то не так. В шестнадцать лет хочется любви, радости, одобрения. Хочется, чтобы тебя убаюкали защитные волны обыденности. Я же всегда чувствовала себя не в своей тарелке, неадекватной. Поэтому подчеркнула слово «стыдно» как своего рода молитву. Мне хотелось найти мужество самовыражаться, кем бы я ни была. Осмелиться стать писательницей и писать то, что будоражило мою плоть и сердце. Не обращать внимания ни на моду, ни на желания других.

«Антигона» и «Человек» говорили мне о важности поиска собственного пути и о цене, которую за него приходится платить. «Идиот» же Достоевского наводил грусть. Я то и дело вспоминала знаменитую фразу князя Мышкина о пяти минутах и каждый раз думала, что потратила впустую уже много дней и часов.

Особенно часто я размышляла о том, что мне дало и что отняло писательство. Не буду пытаться втиснуть в несколько строк тот экстаз, ту совершенную радость от создания чего-то живого из ничего. Но немногие представляют себе жертвы, которых требует искусство. Это часы, дни, месяцы и годы, превращенные в пыль. Запертая комната, полумрак и скорая близорукость. Раскалывающаяся голова в погоне за идеальным изгибом фразы. Поиск «того самого» глагола, чтобы передать ритм, и прилагательного, что увенчает строку.

«Вовсе не так жил и много, много минут потерял», – признавался князь Мышкин, и я внутренне соглашалась. Огромное количество моих дней было вынуждено умереть в спешке, суете и забвении. Но я не понимала того вопросительного знака, который Александрос поставил на полях. Неужели тот, кто провел лучшие годы в подземелье, нашел секрет той полноты и интенсивности?

Иногда казалось, что я разгадала тайну этого знака. Но не могла облечь смысл в слова. Но однажды все стало ясно. Это случилось в августе 2024 года, во время выступления гимнастки Софии Раффаэли на Олимпийских играх.

Эта необыкновенная, божественная девушка заставила сопереживать полмира всего за девяносто секунд! С виду такая маленькая и хрупкая, спортсменка за мгновения переписала историю итальянской художественной гимнастики. Она завоевала первую в дисциплине индивидуальную олимпийскую медаль.

В девяноста секундах ее выступления есть все: сердце, жертва, экстаз, красота. Танцуя, София уподобляется бабочке: на кончиках пальцев едва касается помоста, прыгает, подбрасывает снаряд и ловит его. Она и мяч – единое целое. Кажется, будто девушка буквально парит в воздухе. А потом – то падение, проклятая помарка, которая стоила ей золота. Зрители замирают, но спортсменка поднимается и продолжает очаровывать. Она показывает: важно не то, что ты упал, а то, как ты поднялся.

София перенесла меня в мир чистой красоты, «жидкой поэзии», где тело само становится стихом. Наблюдать за ней – все равно что войти в картину Сандро Боттичелли. Но за кажущейся легкостью стоят годы строгости, дисциплины, концентрации. Гимнастки тренируются по восемь и более часов в день. Вся юность среди обручей, лент, булав, мячей и скакалок посвящена погоне за совершенством.

Но мало стремиться к совершенству – нужно уметь вызывать эмоцию. Найти свой ритм, походку, сердце. Слово «ритм» происходит от греческого thumòs – «сердце». Оно диктует ритм нашей жизни. Сердце, ритм, элегантность, гармония – вот суть художественной гимнастики.

В гимнастике становятся звездами в 15, а уходят в 23. Короткий срок по сравнению с другими видами спорта. И в девяносто секунд выступления надо уложить все. В этом – метафора самой жизни. Разгадка вопросительного знака Александроса.

Наблюдая за Софией в полете, я наконец поняла: жизнь измеряется не в длину, а в ширину.

Время обретает смысл не в количестве, а в качестве. Не важны прожитые, потраченные или упущенные дни: важны прожитые эмоции, красота, которую ты искал и создавал.

В мире триумфа пошлости и банальности я хочу поблагодарить Софию: за ее виражи, падение и способность подняться. Спасибо за красоту, которую ты создала и подарила. «Итальянские бабочки» – так называют вас, гимнасток национальной сборной. Но ты не просто бабочка – ты стала музой.