«КРЕОНТ: Зачем главу склонила? Отвечай: / Виновна ты иль нет?

АНТИГОНА: Я не скрываю – / Я твой закон нарушила.

КРЕОНТ: <…> А ты скажи нам прямо: волю нашу / Ты знала ли?

АНТИГОНА: Не знать я не могла: / Весь город знал.

КРЕОНТ: И преступить закон / Осмелилась?

АНТИГОНА: Закона твоего / Не начертал ни бог, ни справедливость, / Царящая в загробном мире. Нет, / Не знала я, что, по земному праву / Царей земных, ты можешь, человек, / Веления божественных законов, / Неписаных, но вечных, преступать / И не вчера рожденных, не сегодня, / Но правящих всегда, – никто из нас / Не ведает, когда они возникли»[211].

И затем продолжает:

«АНТИГОНА: Когда б не страх, сковавший им уста, / Оправдана была бы я народом. / Но, кроме всех неисчислимых благ, / Принадлежит земным владыкам право / Все говорить и делать, что хотят.

КРЕОНТ: Ты мыслишь так одна во всем народе.

АНТИГОНА: Так мыслят все, но пред тобой молчат»[212].

Креонта не волнует, что думают его подданные. Его беспокоит лишь то, как они действуют. Достаточно послушания его закону, даже если оно вырвано страхом и силой. «Ты одна так думаешь», – насмехается он над Антигоной. И Антигона действительно одна; присутствующие в тронном зале остерегаются проявлять к ней симпатию на глазах у царя. Масса людей из-за страха, оппортунизма и малодушия выбирает молчание.

Толпа, окружающая Антигону, напоминает персонажа дона Аббондио: если нужно будет что-то упустить, они упустят; если нужно будет «не понять» – не поймут; если будет выгодно промолчать – промолчат.

Антигона же не позволяет себя запугать. Она говорит, обличает, аргументирует, провозглашает – отстаивает свое право публично заявить о том, что другие боятся сказать вслух.

В «Электре», другой великой трагедии Софокла, мы видим похожую ситуацию. Электра – дочь Агамемнона и Клитемнестры. После убийства отца она вынуждена жить под одной крышей с матерью и Эгисфом – человеком, который помог Клитемнестре совершить это преступление. В их глазах Электра виновна лишь в одном: она не скрывает своей боли. Оплакивает память отца, ненавидит его убийц и не собирается таить свои чувства. Как и Антигона, Электра не умеет и не хочет притворяться. Клитемнестра и Эгисф делают все, чтобы сломить ее: бьют, кормят объедками, обращаются как с рабыней в собственном доме.

В какой-то момент появляется Хрисофемида, сестра Электры. Ее жизнь совсем другая, наполненная почетом и лаской, Эгисф относится к ней как к дочери. Хрисофемида научилась имитировать любовь к убийце отца. Она полностью подчинилась и упрекает сестру: «Если бы ты только была менее упрямой! Какая тебе выгода в этой бессмысленной борьбе? Научись уступать, и твоя жизнь станет лучше. В конце концов, – шепчет она, – мы, женщины, слабы, и у нас нет иного выбора, кроме как покориться тем, кто сильнее». Но Электра не может вынести подобных слов и отвечает с яростью:

«Не буду я / Покорна им, хотя б они мне дали / Все те дары, что так милы тебе. / И пышный стол, и полную до края / Тебе я чашу жизни уступлю; / Мне ж будут пищей лишь врагов мученья: / Они вкуснее почестей твоих»[213].

То же самое говорит и Антигона, которая предпочитает смерть насилию над собственной душой.

«КРЕОНТ: Не стыдно ли, что ты одна не хочешь / Молчать?

АНТИГОНА: О нет, не стыдно мертвых чтить!

<…>

АНТИГОНА: Но разве был сраженный Полиник / Невольником – не братом Этеокла?

КРЕОНТ: Один врагом отчизны пал, другой – / Защитником.

АНТИГОНА: Равняет всех Аид.

КРЕОНТ: В Аиде злым и добрым – воздаянье / Неравное.

АНТИГОНА: Что свято на земле, / Считают ли святым в загробном мире?

КРЕОНТ: И мертвый враг не может другом быть»[214].

После чего Антигона произносит фразу, ставшую величайшим манифестом гуманизма: «oútoi synéchthein, allá symfileín éfyn» —

«Я родилась не для вражды взаимной, А для любви».

Вся мощь этого стиха заключена в маленьком союзе «а» в самом центре фразы. Он выражает абсолютное противопоставление двух глаголов, двух образов бытия, которые никогда не смогут ужиться рядом: «враждовать» (synéchthein – буквально: «ненавидеть вместе») и «любить» (symfileín – буквально: «любить вместе»).

Человек всегда стоит перед выбором между ненавистью и любовью. И это самое трудное в жизни. Когда мы любим, то сами становимся любовью. Она гораздо больше, чем то, что мы делаем, получаем или даем.

Ненависть всегда первична, потому что ненавидеть – легко. Если бы Антигона чувствовала это по отношению к павшему брату, никто бы ее не осудил. «Ненавидь, – говорит ей Креонт, – ненавидь своего врага, ненавидь грешника, ненавидь того, кто поступил неправедно, ненавидь тех, кого я велю тебе ненавидеть».

В романе «1984» Джорджа Оруэлла у людей каждый день есть «двухминутки ненависти». Большой Брат говорит им, что ненавидеть, и люди покорно слушают его. Антигона же выбирает другой путь, более трудный и менее проторенный: культуре ненависти она противопоставляет культуру любви.

Любовь – не только отношения пары. Она – в поцелуе матери, в объятиях дедушки, в звонке друга. Это пес Аргус, который двадцать лет ждет возвращения Одиссея и удерживает смерть лишь для того, чтобы увидеть хозяина в последний раз.

В любви человек творит: произведение искусства, детей, семью, идею. Когда любовь становится созиданием, она «вековечится» (s’etterna), как сказал бы Данте. Эту мысль прекрасно передает пассаж в романе Вирджинии Вулф «Волны»:

«Мои дочери сюда приедут иными веснами; мои сыновья вспашут новую землю. Так значит, мы не дождевые капли, вмиг стираемые ветром; из-за нас и сады цветут, и шуршит лес; мы по-разному всходим во веки и веки»[215].

И, наконец, глагол éfyn. Он стоит в самом конце фразы, почти незаметный, но имеет не одно, а множество значений. Красота древнегреческого языка – в его сложности. Перевести отрывок – значит не просто переписать слова на другом языке, а отправиться на поиски «того самого» определения, чтобы выразить суть.

Древнегреческий, как и латынь, не терпит компромиссов. Он требует точности высказываний. Только тогда соединятся смыслы и фраза будет завершена. Совсем как в любви.

Переводить – значит проявлять заботу о словах. Если, конечно, хотите, чтобы они заговорили с вами. Но это также означает упорство. Когда кажется, что все идет не так, единственный путь – упорствовать и продолжать поиск. Ничто значимое не дается легко. Ничто ценное не бывает простым. Труден ли греческий язык? Разумеется. Но это он научил меня терпению, упорству, стойкости – тем качествам, которые влияют на всю дальнейшую жизнь.

Вернемся к «Антигоне». Глагол fýo означает «рождаться», «расти», «производить», «становиться», «созидать». Вот значения, которые приписывает ему словарь:

«1. Давать бытие, заставлять что-либо родиться, порождать, взращивать, создавать.

2. …быть произведенным; (в широком смысле) рождаться, быть, становиться, возникать, расти; быть по природе, быть предрасположенным от природы»[216].

Следовательно, он указывает и на сам факт рождения (врожденную склонность к чему-либо), и на процесс роста, становления, созидания самого себя. Не только то, ради чего человек родился, но и то, кем он может стать. Последнее требует времени, сил и мужества. В некотором смысле мы никогда не перестаем совершенствоваться или «становиться». У некоторых действий есть начало, но необязательно – конец. Вся жизнь – это непрерывное становление.

Антигона рождена для любви. В тот миг, когда она признает это, когда произносит такие слова перед лицом Креонта, она становится – реализует себя до конца. Любовь становится ее высшей целью, дает смысл и значение всему существованию. Вот почему героиня не боится Креонта. Антигона тверда, потому что нашла себя. «Нет, одна из всех живущих / В цвете юности, свободно / Ты за долг идешь на смерть»[217], – оплакивает ее хор. Но жизнь Антигоны не была напрасной. Она нашла свой собственный закон, «ДНК» своей души. Свой курс в мире, населенном жертвами кораблекрушений.