Трагедия начинается с того, что Креонт, царь Фив, приказывает оставить тело Полиника без погребения. Этеокл и Полиник – два брата, которые сражались друг против друга. Этеокл погиб, защищая родину, а Полиник ее предал. Креонт внезапно стал царем и решил, что с телами братьев нельзя поступать одинаково: Этеокл будет похоронен с почестями, тело же Полиника должно стать добычей воронов.

«…Да будет он лишен / Надгробных слез, и жалоб, и молитв, / Да будет труп его, ужасный людям, / Добычей псов и кровожадных птиц»[205].

Для греков не существовало большего унижения. В «Илиаде» Гомера старый Приам умоляет Ахилла вернуть ему тело Гектора. Меня до глубины души тронула боль отца, который идет сквозь ночь, одетый как нищий, чтобы добраться до шатра Ахилла и опуститься на колени перед убийцей своего сына.

Эта сцена обладает невероятной экспрессией и драматизмом. Мы видим могущественного человека, властителя. Его любит и почитает народ, он имеет право распоряжаться жизнью и смертью на своей земле. И вот он преклоняет колени, смиренно склоняет голову и целует «страшные руки»[206]. А затем Приам делает нечто столь же потрясающее: он говорит. И слова обнажают его сердце: <…> над моим злополучием сжалься, / Вспомнив Пелея отца: несравненно я жалче Пелея! / Я испытую, чего на земле не испытывал смертный: / Мужа, убийцы детей моих, руки к устам прижимаю!»[207]

Речь Приама настолько красноречива, а горе настолько подлинно, что ему удается пробить броню души Ахилла. И Ахилл – непобедимый, непреклонный – отстраняет руку властителя от своих колен, и они оба плачут вместе.

«Илиада», поэма о силе, завершается примирением двух заклятых врагов, слезами Приама и Ахилла. Гомер этой сценой говорит нам о силе. Она не в мускулах, не в умении владеть мечом, не в богатстве и не в могуществе. У Приама было и то и другое, но он преклонил колени. Ахилл ни перед чем не колебался и никого не боялся, но заплакал. В этот миг оба они были ведомы иным, высшим чувством.

Сила – не только в том, за что ты сражаешься, но и в том, перед чем преклоняешь колени.

Сила в словах. Они подобны стрелам, пронзающим сердца. И сила – в смирении. Любить и быть смиренным – одно и то же. Любить – значит отбросить гордыню. Приам встает на колени перед врагом из любви к сыну. В конечном счете горы движет – «движет солнце и светила»[208], как сказал бы Данте, – только любовь.

Приам – не просто царь, но и отец. Когда он склоняется перед Ахиллом, отец в нем берет верх над государственным мужем. В этот миг война перестает быть славной и героической. В ней нет места песням о подвигах. Остается лишь боль сокрушенного родителя, который умоляет вернуть хотя бы тело сына. Совсем иной породы Креонт. Он скажет о себе и об Антигоне: «…хотя и дочь она сестры моей. / Но если бы еще по крови ближе / Была, чем все, кого объединил / У очага семейный Зевс-хранитель, / И то, клянусь, возмездья не могла б / Избегнуть – нет!»[209]

Боль Приама – та же, что и у Антигоны. Антигоне нет дела до законов, эдиктов и царских указов. Она не понимает языка войны и холодной государственной необходимости. Ее законы – те, что начертаны в сердцах людей и превыше власти любого царя. Она решает похоронить брата вопреки запрету Креонта.

«ИСМЕНА: Каким огнем полна твоя душа!

АНТИГОНА: Усопшему любовь моя отрадна»[210].

Героиня выходит за городские стены, идет сквозь предрассветную тьму и наконец видит растерзанное тело Полиника. Вороны уже начали свой пир. Она бросает на брата горсть земли. Такой символический жест вмещает в себя все: милосердие, сестринскую любовь, жертвенность, мужество и преданность. Это акт вызова, безмолвный, но мощный бунт. Вскоре героиню обнаруживает стража. Ужасный крик застревает у нее в груди. Стражники уводят ее и доставляют в царские покои.

Кульминация всей трагедии – диалог между Креонтом и Антигоной. Не просто спор двух людей, а столкновение двух разных концепций бытия.