Чехов никогда не писал романов – только рассказы. Каждый из них можно прочесть за время от получаса до пары дней. В нашей стране этот жанр не пользуется большой популярностью. Он считается «бедным родственником» романа. Рассказ недооценивали с самого момента рождения. Но в нем скрыты неожиданные чудеса.

Рассказ – вызов самому себе. Он требует готовности к бесконечным «новым началам». Не позволяет устроиться поудобнее, как это происходит в романах. Там спустя сотню страниц мы уже свыкаемся с персонажами, обстановкой и миром произведения. И если мы отвлечемся, то легко подхватим нить повествования заново.

В рассказе же собран весь азарт первого свидания. Мы не знаем, как будет выглядеть незнакомец, которого вот-вот встретим, о чем он заведет речь и как зазвучит его голос. Мы всегда остаемся начеку.

Когда я впервые прочитала «Даму с собачкой» Чехова, то почувствовала себя сбитой с толку. Я с нетерпением ждала финала истории любви героев, но на последней странице обнаружила, что рассказ резко обрывается. Будто у писателя закончились чернила, он отложил рукопись и забыл о ней.

Сначала я вопрошала в замешательстве: «Как же так? Почему Чехов не говорит, чем все закончилось?» Лишь со временем поняла, что это не случайность. Многие произведения автора прерываются внезапно. Иногда кажется, будто он намеренно опустил целые абзацы.

Возьмем, к примеру, «Даму с собачкой». Сюжет предельно прост: Гуров, женатый мужчина, встречает в Ялте молодую женщину, тоже замужнюю. Их тянет друг к другу, они начинают встречаться. И вот, сразу после первой ночи любви, пока Гуров молча ест ломтик арбуза, герои погружаются в тишину на целых полчаса. Что заставило их замолчать?

Чехов не дает ответа. Каждый из нас волен заполнить эту тишину собственным воображением. Может быть, она думает о нелюбимом муже? Или спрашивает себя, как случайный знакомый намного старше ее нашел путь к ее сердцу? Мы можем лишь догадываться о мыслях героини. Чехов – мастер таких пауз, недоговоренностей. Его намеренные пропуски заставляют нас становиться не только читателями, но и «писателями» – достраивать сюжет своей фантазией.

Вернемся к «Даме с собачкой». В начале рассказа Гуров кажется пожилым донжуаном, который ищет пустых интрижек, чтобы отвлечься от скуки чересчур монотонной и предсказуемой жизни. Такой персонаж вряд ли вызовет симпатию. Но, вернувшись в Москву, Гуров обнаруживает: внутри него что-то надломилось, пробило броню безразличия. Постепенно он осознает, что та обыкновенная женщина значит для него больше, чем любая другая. И снова Чехов не объясняет, что именно произошло за те несколько дней. Не показывает, что перевернуло душу героя. Мы не знаем «как», но знаем «что»: образ дамы с собачкой не оставляет его ни на миг.

«У него были две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было, полная условной правды и условного обмана, похожая совершенно на жизнь его знакомых и друзей, и другая – протекавшая тайно. …все, что было для него важно, интересно, необходимо, в чем он был искренен и не обманывал себя, что составляло зерно его жизни, происходило тайно от других…»[187]

Напротив, «оболочка» его существования – работа в банке, светские беседы, общественная жизнь – была у всех на виду. Впервые Гуров понимает, насколько так называемая цивилизованная жизнь пропитана ложью и условностями.

Герой страдает, потому что ему некому довериться. Наконец, однажды вечером он набирается смелости и открывается партнеру по докторскому клубу. Он осторожен, говорит банальными фразами. Боится произнести слово «любовь», и эта нерешительность красноречивее тысячи признаний:

«– Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!

– Когда?

– Этой осенью. Нельзя сказать, чтобы она была особенно красива, но впечатление она произвела на меня неотразимое. Я до сих пор еще сам не свой.

Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:

– Дмитрий Дмитрич!

– Что?

– А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!»[188]

В простом «Что?» слышна вся тревога Гурова. Все его желание открыть сердце, быть понятым. И следом – неизбежное, разочаровывающее замечание: осетрина была несвежей. Собеседник его даже не слушал!

В этот миг разочарование Гурова становится нашим собственным. Заурядный человек, живший в XIX веке в стране за тысячи миль от нашего дома, внезапно становится нам близким. В это мгновение мы – Гуров. Чувствуем его горечь как свою. Мы ведь тоже ищем, кто осмелится заглянуть под маску вежливости и оптимизма. Ту самую, которую мы надеваем, когда на дежурное «Как дела?» отвечаем механическое «Все хорошо», даже если это неправда.

Когда мы читаем, то хотим удостовериться: чувства, которые живут в нашем сердце, формируют мысли и движут душой, принадлежат не только нам. Татьяне Александра Пушкина книги помогают осмыслить любовь к Онегину. Алонсо Кихано становится Дон Кихотом благодаря старинным рыцарским романам. Юный Вертер находит отражение самого себя в литературных произведениях. Чтение «преступной» книги (как назвал ее Данте) дает Паоло и Франческе мужество признать любовь друг к другу.

Литература говорит нам: чувство, которое ты испытываешь, знали и Гуров, и Вертер, и Раскольников. Ты не одинок.

Рассказ Чехова обрывается на самом интересном месте. Двое влюбленных встречаются и обещают друг другу не предавать свою любовь: «…и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается»[189]. Помню, как на этих строках испытала горько-сладкое чувство.

В каком-то смысле рассказы Чехова никогда не заканчиваются. Его истории продолжают жить внутри читателя именно потому, что финал не определен. Спустя много лет я ловлю себя на мысли: «Интересно, что стало с дамой с собачкой?.. Может быть, они поженились, может, у них родились дети, может быть… может быть…»

Неслучайно для Леопарди слово «может быть» (forse по-итальянски) – самое красивое в итальянском языке. Оно открывает двери возможностям, а не истинам. Оно не ищет конца, а устремлено в бесконечность. Чехов был мастером таких «может быть», гением сослагательного наклонения.

ПАРА СЛОВ О СОСЛАГАТЕЛЬНОМ НАКЛОНЕНИИ

Сослагательное наклонение заслуживает статуса вымирающего вида. Все меньше людей используют его в речи, и даже из письменного языка оно постепенно исчезает. Кто-то возразит: «Но неужели оно так важно?» Что ж, возьмем фразу: «Не знаю, правильное ли это решение». Если сформулировать ее в изъявительном наклонении – «Это правильное решение» – смысл и подтекст меняются радикально.

Сослагательное наклонение – истинное царство того самого чеховского «может быть». Оно выражает гипотетическую ситуацию, служит для построения предположений, теорий и догадок. Погружение в это наклонение похоже на свидание вслепую или попытку подсмотреть через щелку в тускло освещенную комнату. Возможно, мы увидим лампу, забытую на стуле книгу, флакон духов… Все здесь не определено до конца. Мы вынуждены идти на ощупь, двигаться с осторожностью.

Или представьте: вы сидите за столиком в ресторане перед прекрасной незнакомкой. Она смотрит прямо в глаза, и ваше воображение в поэтическом порыве устремляется вперед. «А что, если?» – спрашиваете вы себя. «А что, если я ей понравился?», «А что, если и она думает?..».

Изъявительное наклонение – категория догм и фактов. Все зафиксировано, установлено. Не остается места для сомнений, вопросов и «а вдруг».

Наше общество – общество абсолютных истин, где исчезают сомнения и вопросы. Немногие размышляют, спрашивают, предполагают; зато все «знают» и «утверждают». Мало кто «полагает» или «убежден»; все «гарантируют» и «заверяют».

Изъявительное наклонение – ваш дом. Вы точно знаете, куда ведет та или иная дверь и что находится в конце лестницы. Вы назовете место каждой вещи и почему она там стоит. Минуты здесь отсчитываются с миллиметровой точностью, и вам заранее известно, что скажет и сделает каждый обитатель. Проще говоря, это наклонение предсказуемой и – следовательно – скучной жизни.

Сослагательное наклонение, напротив, открывает дверь в бесконечное пространство возможностей.