Истинное знание рождается

«…и через желудок, и через половой член, и в том числе через сознание, то бишь мозг. Сознание, мозг, лишь анализирует и логически обосновывает. Стоит возвысить мозг над остальными органами, и ему останется только критиковать, то есть выхолостится его основное предназначение. <…> А как выбрали жить разумом, так вмиг прервалась связь, как бы отторгли вы себя от ветки, на которой росли. И если, кроме жизни разума, не будет у вас никакой иной, вы завянете, как палое яблоко»[168].

В этом отрывке Лоуренс вкладывает в уста второстепенного персонажа в самом начале книги смысл и значение всего романа «Любовник леди Чаттерлей». «Анна Каренина» Льва Толстого – история великой любви, страстной, разрушительной и жестокой. «Алая буква» Натаниэля Готорна также живописует переплетение запретной любви женщины и преподобного. Но «Любовник леди Чаттерлей» – нет.

В нем вы не найдете великих признаний, которыми пронизаны романы Джейн Остин. Не увидите пылких ссор, мучительных сцен ревности или театральных любовных дуэтов. Между Конни и Меллорсом слова остаются в стороне – лишние, бесполезные, ненужные. Меллорс, как говорит нам Лоуренс, любит ощущение нежности тела Конни:

«С какой нежностью вдруг вспомнилась ему женщина! <…>…душа у нее хрупка, как лесной гиацинт… И современный мир погубит ее, непременно погубит, как и все, что по природе своей нежно. Да, нежно! В душе этой женщины жила нежность, сродни той, что открывается в распустившемся гиацинте; нежность, неведомая теперешним пластмассовым женщинам-куклам»[169].

Нежность Конни не имеет в себе ничего порочно-чувственного. Это психическое качество прежде физического, но оно не нуждается в словах, чтобы быть выраженным, воспринятым, любимым. В «Любовнике леди Чаттерлей» тела говорят на другом языке: языке анемонов и первоцветов, на языке ветра, гор и лесов. Он тихий от отсутствия фраз и бедный на декларации. Но благодаря ему души встречаются и узнают друг друга.

Лоуренс просит нас использовать этот язык. Вот где заключается истинный бунт его романа, пощечина всему западному миру. Слова – ткань, оживляющая наш мир. Их задача – давать вещам имена, ограничивать, классифицировать, разделять. Слова – величайшее богатство. Однако, изношенные от слишком частого употребления, они могут устать ложиться на все подряд, вечно обязанные что-то сообщать, навязывать, аргументировать.

Мы порой чувствуем себя ошеломленными из-за непрекращающегося шума фраз, что обрушиваются на нас ливнем. Можем смертельно устать от столпотворения слов, которые выкрикивают, вопят и восклицают на каждом шагу. Слова становятся объектом споров и раздоров, недопониманий и уточнений. Они окутывают нас, словно саван, и душат любой порыв сердца, тела и плоти в своей мании все прояснять, детализировать, аргументировать и рационализировать.

Я выросла среди книг и с детства привыкла питаться словами. Но были моменты, когда я задыхалась от их избытка. Потом, как писатель и учитель, все больше погружалась в то, что Лоуренс называл «жизнью мозга». Однако он показал мне существование иного языка. На нем мать говорит с младенцем, мы общаемся с животными.

С собакой все состоит из поскуливаний, прикосновений, объятий. Из эмоций, которые проносятся, догоняют друг друга, падают, ныряют и взмывают ввысь – легкие и радостные, как волны. Там нет веса того древнего, тысячелетнего языка, что давит нам на плечи и заставляет подбирать слова, взвешивать их, гнаться за ними, фильтровать их. Нет ни «до», ни «после», ни «однако», ни «возможно», ни «но», ни «иначе», ни «ты должен». Есть только сейчас. Без гнета существительного, которое пригвождает к месту. Без прилагательного, которое судит и делит на богатых и бедных, красивых и уродов, правильных и ошибочных, нормальных и иных. Все становится невесомым. Испаряются суждения, теряют субстанцию определения, распадаются социальные различия. Жизнь, более не плененная словами, переполняет.

И вот почему этот первозданный язык – исконный враг любой власти. Он всегда будет ненавистен и страшен тем, чье существование имеет смысл лишь в нормировании, разделении, навязывании суждений и создании границ.