Клиффорд – человек холодный, воспитанный и формальный до изнеможения.

«Теплоты и задушевности в нем не сыскать, лишь холодная, расчетливая и благовоспитанная рассудочность. Но ведь может мужчина приласкать женщину. <…> Нет, Клиффорд не из таких. Равно и все его друзья – внутренне холодные, каждый сам по себе»[156].

Конни построила все свое существование вокруг заботы о муже. Она поддерживает его в повседневных делах, организует его дни, помогает в писательском труде. Жизнь Конни в начале романа – лишь продолжение, приложение к жизни Клиффорда. У нее нет своих интересов, увлечений, друзей или досуга. Нет внутреннего мира, который бы ее поддерживал. Героиня существует только как функция.

Клиффорд – человек из плоти и крови, но также и символ. Он олицетворяет долг, сроки, обязанности. Воплощает все те житейские тяготы, что требуют внимания до последней капли, поглощая и истощая нашу энергию, любой жизненный и эротический порыв.

Когда жизнь сводится к длинному списку «дел, которые нужно сделать», Эрос исчезает. Его отсутствие оборачивается творческим бесплодием, потерей интеллектуальной бодрости, ощущением глубокой, всепроникающей внутренней усталости и опустошения. Словно река, чье русло не получает достаточно воды, душа иссыхает, становится безжизненной и анемичной. Стремительный поток к морю замедляется, и бурное течение сменяют рывки и застои.

Но даже если Эрос подавлен, обуздан или отрицается, он всегда остается живым. Призыв бога любви, когда его игнорируют, превращается в беспричинную меланхолию, вспышки гнева, мышечное напряжение и общее беспокойство.

«Конни стала замечать, как в душе все растет и растет беспокойство, оно заполняло пустоту, завладевало ее разумом и телом. Вдруг, вопреки желанию, начинали дергаться руки и ноги. Или словно током било в спину, и Конни вытягивалась в струнку, хотя ей хотелось развалиться в кресле. Или начинало щекотать где-то во чреве, и нет никакого спасения, разве что прыгнуть в реку или озеро и уплыть от щекотливой дрожи прочь. Наваждение! <…> Вдруг вскочит и бросится по парку – прочь от Клиффорда, – упадет ничком в зарослях папоротника. Только бы подальше от дома, подальше ото всех. В лесу обретала она и приют и уединение»[157].

В пространстве человеческой психики лес символизирует дикую природу, царство инстинктов. Во время дионисийских мистерий женщины уходили в леса для совершения ритуалов. В сказках же лес – место, полное опасностей, потому что все, что волнует душу, нарушает обыденность и выбивает из колеи, таит в себе угрозу.

В лесу совершаются волшебство, метаморфозы и заклинания. Там проходят испытания и ищут артефакты. Талисманы, магические камни и драгоценные предметы можно обрести, лишь пройдя сквозь чащу. Опушка леса отделяет обыденное от необычайного, цивилизацию от дикого мира. Уолден в знаменитом одноименном романе Генри Дэвида Торо бежит в леса, чтобы снова услышать зов природы, шум деревьев, вой ветра и крик волков. Неслучайно на краю леса расположена и хижина Меллорса – егеря, будущего любовника Конни.

«В лесу Конни вдруг разволновалась, раскраснелась, в голубых глазах вспыхнул огонек. Шла она неторопливо, нагибалась, срывала примулы, первые фиалки – они тонко пахли свежестью и морозцем. Свежестью и морозцем! Она брела куда глаза глядят.

Лес кончился. Она вышла на полянку и увидела каменный дом. Камень, кое-где тронутый мхом, был бледно-розовый, точно изнанка гриба, под широкими лучами солнца казался теплым»[158].

Конни идет в лес – то есть отваживается зайти в дикие уголки собственной психики. Она ищет то, что потеряла: страсть к жизни, восторг от нее, пламя, утраченный порыв. Душа хочет снова дышать свободно, петь. Ей это жизненно необходимо.

«Думал, что уж навсегда с этим разделался. И на тебе – все сначала!»[159] – признается Меллорс Конни после их первой близости.

«– Что – все сначала?

– Жизнь.

– Жизнь?! – повторила она почему-то трепетно.

– Да, жизнь, – сказал он. – От нее не спрячешься. А если и удается тихую заводь найти, почитай, что уж и не живешь, а похоронил себя заживо»[160].

СИЛА ДВУХ: МАГИЯ ДУАЛИСА

В итальянском (как и в русском) языке есть «я» и «мы», единственное и множественное число. Однако в древнегреческом языке существовала форма, которую утратил его современный вариант: дуалис (двойственное число). Дуалис – нечто большее, чем просто грамматическая категория. Он выражает то, что мы почти потеряли: чувство связи между вещами и людьми.

Однажды ученица спросила меня: «Зачем тратить силы на изучение того, что сами греки использовали довольно редко?» Ответ для меня был и остается очевидным: нам сегодня жизненно необходим «дуалис».

Дуалис – число согласия, уз и отношений. Греки обозначали им два предмета или двух людей, связанных неразрывной нитью: двух глаз, смотрящих в одном направлении; двух рук, раскрытых для объятий; двух ладоней, сцепленных вместе; двух половин, дополняющих друг друга.

Поэты использовали дуалис прежде всего в любовной лирике, чтобы воспеть мистическое слияние родственных душ. Амур и Психея, Орфей и Эвридика, Ахилл и Патрокл – их имена всегда стояли в двойственном числе. Но дуалис служил и для описания частей единого целого, как глаза и руки, или природных элементов: моря и неба, солнца и луны, земли и небосвода. Двойственным числом подчеркивалась идея их взаимодополняемости, космической связи. Ведь для греков все в мире было соединено.

Трудно понять смысл дуалиса в мире, где у нас есть контакты, но нет связей; есть знакомые, но нет друзей; есть увлечения, но нет любви. Наше общество умеет говорить «я», но у него больше нет времени на «мы». Люди слишком много знают и слишком мало чувствуют!

Тем, кто спрашивает, зачем нужен дуалис и ради чего прилагать усилия по его изучению, я отвечу: «единица» разделяет, обособляет и прерывает. Словно стеклянный колпак, она изолирует нас от всего, что действительно важно и ценно. «Двойка» же, когда превращается в «мы», становится мостом, окном. Она сближает сердца, роднит души и соединяет их воедино.