Великобритания, 1960 год. Прокурор Гриффит-Джонс начинает свою эпическую обвинительную речь:

– Разрешили бы вы своей жене читать такое?

В тот день не было особенно жарко, но в зале суда витало напряжение. У некоторых присяжных был смущенный вид. Другие беспокойно ерзали, пока прокурор зачитывал вслух отрывки из книги.

– Разрешили бы вы прочесть это вашим дочерям? – настаивал он, трясясь от негодования. – А вашим сестрам?

Он размахивал изданием Penguin Books за три шиллинга, испещренным рукописными комментариями леди Дороти Бирн. Сэр Лоуренс Бирн, судья, председательствовавший на процессе, воспринял слова прокурора буквально. И отдал книгу на суд своей супруге. Джонс зачитывал в зале самые «скабрезные» части. Делал акцент на терминах, признанных непристойными.

Подсудимой книгой был роман «Любовник леди Чаттерлей». Издательство Penguin Books по случаю тридцатилетия со дня смерти Лоуренса решило переиздать его полную версию. В 1959 году в Англии вступил в силу Закон о непристойных публикациях. Он запрещал распространять произведения, способные «развращать людей». Первой жертвой закона стал именно роман Лоуренса.

В 1928 году флорентиец Пино Ориоли, владелец небольшой антикварной книжной лавки, предложил своему другу – англичанину с темными глазами и кротким взглядом – обратиться в типографию Giuntina. Там могли напечатать роман, который отказались издавать в Англии.

И вот одним теплым февральским утром этот англичанин переступил порог типографии. Он прижимал к себе рукопись так, что было ясно: она ему бесконечно дорога. Я представляю себе, как он шел – шаг за шагом, нетерпеливо и в то же время сдержанно. Лицо чужестранца, и без того худое, выдавало едва скрываемую усталость человека, слишком рано познавшего болезнь, утрату и разочарование. Но в этом необычайно худом лице угадывалась и странная напряженность, необычайная жизненная сила. Она делала его глаза еще более живыми. Твердым, местами порывистым голосом он объяснял типографу, чего хочет.

«Но ведь это то, чем мы занимаемся каждый день», – воображаю я комментарий типографа. И вот первые тысячи экземпляров книги, которую назовут «самым непристойным романом в мире», начали подпольно циркулировать по всей Европе. На обложке выделялось изображение, нарисованное самим Лоуренсом: феникс, взмывающий в небо из пылающего гнезда.

В течение нескольких недель газеты устраивали Лоуренсу публичную порку. Книжные магазины отменили заказы. В Париже автору пришлось защищаться на процессе по делу о непристойности. Тридцать лет спустя, уже в Англии, роман снова оказался на скамье подсудимых. Процесс длился шесть дней, было заслушано более тридцати шести показаний. Свидетелями чередой прошли эксперты, писатели, академики и священнослужители. В конечном итоге один кардинал публично заявил о сакральности любви между Конни и егерем Меллорсом. Это помогло оправдать роман.

Когда я впервые прочитала «Любовника леди Чаттерлей», то не сразу поняла причину такого шума. Ее не поняли и цензоры. Они запретили книгу по самым очевидным и банальным причинам: из-за откровенного изображения сексуальности. Однако она не имеет ничего общего с той истинной революцией, которую представляет собой этот роман.

Сама по себе фабула, казалось бы, не содержит ничего скандального. Многие великие произведения классиков – «Анна Каренина» Льва Толстого, «Алая буква» Натаниэля Готорна, «Красное и черное» Стендаля или «Милый друг» Ги де Мопассана – повествуют о замужней женщине, влюбленной в другого мужчину. В XIX веке адюльтер в высшем обществе был своего рода забавной игрой, социальным ритуалом, классифицированным строгим этикетом.

Конечно, «Любовник леди Чаттерлей» – история тайной связи аристократки и егеря. Лоуренс рассказал, как образованная, элегантная женщина бросает мужа ради человека из презираемого рабочего класса. Я представляю себе раздраженную реакцию английских дам и их престарелых мужей. Вижу их нахмуренные в гневном презрении брови при чтении детального описания сексуального удовольствия Конни – в эпоху, когда женский оргазм считался симптомом истерии.

И все же я чувствовала, что в романе есть что-то еще. Нечто глубокое и мощное, что способно перевернуть мой мир даже сегодня, когда все табу на секс и любовь, казалось бы, пали. Я читала книгу, не слишком задумываясь о ее значении или о том, почему она меня так взбудоражила.

Хорошее произведение я узнаю именно по этому чувству. Оно вносит смятение, заставляет сомневаться в незыблемых истинах. Открывает щель там, где раньше была запертая на ключ дверь.

После первого прочтения меня не покидало ощущение перерождения. Книга зажгла внутри какой-то огонек. Заставила течь по венам жизненную силу, которую я считала утраченной. Она дала импульс исследовать новые области сердца и пересмотреть привычные и знакомые идеи. Но только перечитав роман во второй и в третий раз, я поняла истинную революцию, скрытую на его страницах.