В первой части романа Лолита почти бездействует. Она не сопротивляется, как будто лишена собственной воли.

Когда я впервые прочитала «Лолиту», то была сильно встревожена. И не сразу поняла почему. Кажется, что ответ лежит на поверхности: немногие преступления в мире хуже педофилии. И меня потрясла сама история: пятидесятилетний мужчина, который испытывает сексуальное влечение к двенадцатилетней девочке. Но на самом деле беспокойство возникло по другой причине. Только перечитав «Лолиту» во второй раз, я поняла его причину.

Что по-настоящему пугает в этом романе – и даже больше, чем поступки Гумберта или характер их отношений, – так это поведение самой Лолиты. Девочка не просто покорна и уступчива. Она не выглядит напуганной или глубоко потрясенной вниманием Гумберта.

В романе Гумберт воплощает собой власть, закон. Он – взрослый, родительская фигура, точка опоры. Тот, кто создает «систему ценностей». Лолита, по крайней мере на протяжении всей первой части романа, не противостоит ему и не подвергает его действия сомнению. Возможно, она чувствует вероломство и обман, но беспрекословно принимает систему ценностей отчима.

Героиня превращается в то, чего он хочет: девочка по имени Долорес становится – во всех смыслах – Лолитой. Она лепит себя по образу провокационной, раскрепощенной и чувственной «нимфетки», созданной фантазией Гумберта.

В их первую совместную ночь Гумберт делает открытие, которое сбивает его с толку: Лолита не девственница. Еще до всего этого девочка уже усвоила другую «систему ценностей». Ее, как объясняет Гумберт, «вконец развратили навыки современных ребят, совместное обучение, жульнические предприятия вроде герлскаутских костров и тому подобное»[128]. Лолита, по сути, становится воплощением привлекательной девочки, а в летнем лагере – той раскрепощенной подружкой по играм.

«Ее внутренний облик мне представлялся до противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза, фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом, кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее… <…> Если вывеска придорожной лавки гласила: “Купите у нас подарки!” – мы просто должны были там побывать, должны были там накупить всяких дурацких индейских изделий, кукол, медных безделушек, кактусовых леденцов. Фраза “Сувениры и Новинки” прямо околдовывала ее своим хореическим ритмом. Если какой-нибудь кафетерий объявлял “Ледяные Напитки”, она механически реагировала на приглашение, даром что все напитки везде были ледяные. Это к ней обращались рекламы, это она была идеальным потребителем, субъектом и объектом каждого подлого плаката»[129].

Поражает в Лолите не столько ее характер, сколько отсутствие личности. Гумберт детально описывает, с какой чувственной грацией она бьет по теннисному мячу. Говорит о ее жестах, движениях, позах и о ее «припадках безалаберной хандры или того нарочитого нытья, когда, вся расслабленная, расхристанная, с мутными глазами, она предавалась бессмысленному и беспредметному кривлянию»[130].

Мы, читатели, видим в Лолите шумную, болтливую, несносную девчонку – странную смесь изящества и вульгарности. Но она как будто остается картонной куклой. У нее, кажется, нет внутреннего мира, нет индивидуальности. В какой-то момент, в конце романа, в порыве необычайной ясности Гумберт признается: «…я ровно ничего не знаю о происходившем у любимой моей в головке и что, может быть, где-то, за невыносимыми подростковыми штампами, в ней есть и цветущий сад, и сумерки, и ворота дворца – дымчатая обворожительная область, доступ к которой запрещен мне…»[131]

Однако эти области своей души Лолита не раскрывает. Она не проявит их никогда. Ее душа навсегда останется там, в непостижимой точке – за пределами взгляда, за запертыми воротами, через которые никто никогда не проходил.