Будь Набоков здесь, он в гневе запустил бы в меня своей книгой. Я представляю, как на его высоком лбу пролегает морщина неодобрения. Он ведь терпеть не мог, когда его творчество подвергали психологическому анализу. «Не отождествляйте себя с персонажами, не ищите в книгах идей!» – закричал бы он. Посоветовал бы читать не сердцем и даже не умом, а спинным хребтом. Смаковать ощущения, которые вызывает то или иное произведение. Автор спросил бы вас: «Считаете ли вы, что это хорошо написано? Оригинально ли? Какие чувства пробуждает в вас мой слог?»

Набоков был уверен: хорошая книга не должна волновать или заставлять размышлять. Ее задача – вызывать «мурашки» удовольствия. Те, что рождаются из чистого созерцания фантазией писателя.

Его вселенной, что вдруг оживает, движется и наполняется дыханием, словно вызванная взмахом волшебной палочки. Литература для Набокова имеет единственную цель: пробудить в читателе смесь очарования, прерывистого дыхания и дрожи восторга. Настоящее искусство не должно предлагать ни уроков, ни ответов.

Хочу сделать небольшое отступление. Со временем я поняла, что существует четыре типа читателей.

Есть те, кто хочет узнать, «что будет дальше». Сумеет ли Эдмон Дантес совершить свою месть? Отомстит ли Гамлет за смерть отца? Спасет ли герой свою возлюбленную? Это самый элементарный уровень чтения. Хотя поначалу мы, безусловно, можем выбрать роман, трагедию или комедию именно потому, что писателю удалось пробудить в нас любопытство: чем же все закончится?

Рациональный читатель, с другой стороны, подходит к книге, полный вопросов о себе самом, о жизни и о человеке. Он жаждет новых горизонтов с лихорадочным экстазом того, кто пускается в путь к безбрежности бытия. В книге он ищет прежде всего идеи. Великие идеи.

Эмоциональный читатель увлекается историей, потому что отождествляет себя с персонажами. Он хочет понять собственную душу, дать имя тому, что испытывает, что чувствует, что тревожит его сердце. Любая книга – от простого любовного романа до величайшей классики – взывает к эмоциям. Но если посредственные произведения выносят на сцену лишь самые условные и предсказуемые чувства, то хороший роман показывает, насколько сложной может быть наша меланхолия, сколько разных оттенков таится в тревоге, гневе или грусти и какой неповторимый свет и резонанс несет в себе каждая боль и каждая любовь.

Наконец, последний тип Набоков назвал бы «творческим читателем». Он не ищет в книге идей, чувств или лихого сюжета. Он подходит к чтению так же, как если бы рассматривал полотно Рембрандта или Караваджо. Восхищается игрой света, особенной тенью или деталью, которая придает всему целому необычайное ощущение сложности и глубины. Вы смотрите, с какой точностью выписаны складки плоти на ребрах на полотне Караваджо «Пишущий Святой Иероним», и удивляетесь: «Он как живой!» Поражаетесь тому, насколько богато и ослепительно внутреннее видение художника.

Я рассказала вам о читателях, но подразумевала способы чтения книги. Если они гармонично сосуществуют, то дают возможность насладиться произведением во всех его аспектах.

Набоков же считает «истинным» читателем единственный тип – творческий. И чтобы понять почему, вы должны узнать историю автора.

Владимир Владимирович Набоков родился в Санкт-Петербурге в 1899 году. Город его детства – место заколдованное. «…Я убежден ныне, что тогда наша жизнь была действительно проникнута каким-то волшебством, неизвестным в других семьях»[116], – пишет он в «Даре», самом автобиографичном из своих романов. «От бесед с отцом, от мечтаний в его отсутствие, от соседства тысячи книг, полных рисунков животных, от драгоценных отливов коллекций, от карт, от всей этой геральдики природы и каббалистики латинских имен жизнь приобретала такую колдовскую легкость…»[117]

Отец – Владимир Дмитриевич Набоков, член Думы, российского парламента, а мать – Елена Ивановна Рукавишникова. Детство Володи подобно золотому Эдему. С «острова» богатого петербургского дома он переносится в великолепную усадьбу Выра с одиночеством, праздностью и волшебными видами. А в огромном парке, окруженном трепетными тополями, мальчик охотится за бабочками.

Затем внезапно вспыхивает революция. Больше нет ни радостных бесед, ни магии, ни спокойствия, ни солнечных дней. В «Войне и мире», когда французская армия вторгается в Россию, семья Ростовых вынуждена бежать из Москвы. Лев Толстой описывает лихорадочные приготовления, предшествующие изгнанию, – дни, проведенные в упаковывании, укладывании, сворачивании вещей:

«Старый граф… все после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. <…> Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору»[118].

Из рук в руки переходят воспоминания о целой жизни. Выбирается то, что нужно взять с собой, а что бросить. Старые ковры, детские сувениры и свадебные подарки одинаково проходят через «сито»: «оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие»[119]. В дорожный сундук пытаются втиснуть целую жизнь.

Так же, я представляю, было и в семье Набоковых. Из Санкт-Петербурга они бежали в Крым, затем в Великобританию, чтобы в конце концов добраться до Берлина.

Когда в марте 1919 года юный Набоков покидал Россию, он не знал, что никогда больше не вернется в родной дом. Никогда больше не увидит «двух смирных бурых медведей, державших над фамильным гербом заманчивую шахматную доску; ни маленькую таксу, происходившую от собаки доктора Антона Чехова»[120]. Не пройдет по Невскому проспекту, не выйдет на скованную льдом Неву, где мальчишкой катался на коньках. Он больше не почувствует колючий запах снега, когда арктическая весна заставляет крыши домов сиять голубоватым оттенком. Не насладится незабываемыми белыми ночами Петербурга. «Все, что он видел, слышал, чувствовал и пережил за первые двадцать лет своего существования, внезапно провалилось в печальный, пустой и великолепный колодец прошлого, более далекого, чем Египет фараонов»[121].

Набоков потерял свой дом, землю, воспоминания детства. Но прежде всего он потерял родной «сладкий и послушный» русский язык. Пока на родине вершится революция, люди убивают друг друга во имя равенства и свободы, экспроприируют земли и имущество, делятся на ленинцев и троцкистов, семья Набоковых находит приют в Германии.

В 1922 году его отец, либерал, выступавший как против монархического абсолютизма, так и против большевизма, был убит во время конференции. Новая утрата болью пронзает душу писателя.

Но в Берлине майской ночью 1923 года Владимир Набоков встречает Веру Слоним, русскую еврейского происхождения. Блондинка, высокообразованная, полиглот, она обладала феноменальной памятью и живым умом. За плечами у Набокова был болезненный разрыв со Светланой Зиверт, которая, поддавшись давлению семьи, не увидела в бедном поэте с ящиком неопубликованных рукописей «завидного жениха». Вера же была полна очарования и грации. Надев маску Арлекина, она подошла к мрачному и нелюдимому молодому поэту и прочитала его же собственные стихи. Женщина тоже была вынуждена покинуть Россию после революции. Через несколько лет они поженились.

Их объединяла не только драма изгнания, но и многое другое: любовь к литературе, шахматы, бабочки и долгие прогулки.

«Да, ты мне нужна, моя сказка. Ведь ты единственный человек, с которым я могу говорить – об оттенке облака, о пеньи мысли и о том, что, когда я сегодня вышел на работу и посмотрел в лицо высокому подсолнуху, он улыбнулся мне всеми своими семечками»[122].

Практичная, решительная, волевая – Вера была всем тем, чем не был Набоков. Она стала для него переводчицей, стенографисткой, архивариусом, агентом и даже телохранителем. Сопровождала во всех поездках. Держала в сумочке пистолет 38-го калибра, готовая защитить мужа.

Не раз Вера спасала рукопись от огня: пока Набоков, терзаемый сомнениями, пытался сжечь черновики, она была твердо уверена, что это шедевр. Без своей жены, признавался Набоков, он не написал бы ни единой строчки. Именно ей мы обязаны публикацией «Лолиты».

В 1937 году супруги переезжают в Париж. Набоков общается с другими русскими эмигрантами во Франции и в Европе. Начинает заявлять о себе, описывая изгнание, воспоминания, любовь, шахматы и тоску по родине. Он хотел бы оставить позади убийство отца, политику и саму революцию с ее идеологиями.

Но ему это не удается. Новые идеи и мощные доктрины сотрясают Европу. Теперь уже не Ленин, а Гитлер воспламеняет толпы; на знаменах не серп и молот, а свастика. Тогда Набоков берет жену-еврейку и маленького сына и бежит в Америку. Он навсегда прощается с друзьями. Оставляет свою дорогую, но громоздкую коллекцию бабочек, которую невозможно втиснуть в чемодан. Через три недели немецкие танки войдут в столицу, а его парижский дом сравняют с землей. Останется брат, который умрет от истощения в концлагере. А Набокова ждет очередная чужбина. Он останется в США до самой старости. В мирных аудиториях Корнеллского университета он наконец обретет стабильность без трагедий и семейных драм.

О Набокове можно сказать еще очень многое. Он был истинным аристократом – если под этим термином понимать того, кто не боится мнения толпы и следует своим страстям и одержимостям. Обожал открывать, изучать, каталогизировать и коллекционировать бабочек – страсть, унаследованная от матери. Одним из счастливейших дней в его жизни он считал тот, когда во фланелевых шортах, тяжелых ботинках и с большим сачком поймал желтую белянку.

Набоков охотился за бабочками всю свою жизнь: плутал по лесам, долинам и холмам со своими приманками из патоки и пива, в берете на голове и с напряженным взглядом ищейки, готовой выследить, догнать и схватить добычу.

С такой же силой и преданностью он любил шахматы. Изощрялся в изобретении и решении сложнейших задач. Большинству это может показаться скучным времяпрепровождением. Но те, кто знаком с «игрой королей», знают, сколько экстаза, терзаний и интеллектуального возбуждения скрывается за простым движением пешки.

Теперь вы можете понять, почему он так ненавидел политику, философию и этические вопросы; почему глубоко презирал Достоевского и его романы, пронизанные моральными и экзистенциальными вопросами. Когда он рассказывал о нем студентам, то рисовал портрет Достоевского ярким, но в то же время крайне скудным. Как мог Набоков, который скрупулезно выверял каждую деталь своих произведений и считал писателя подобием пророка, не презирать Достоевского? Того, кто ваял незабываемые ландшафты души, но был безразличен ко всему остальному?

В романах Владимира Набокова вы не найдете ни Бога, ни бытия, ни тех великих идей, что движут сюжетами русской классики. Чтение Набокова – путешествие по органам чувств.

Настоящее сенсорное погружение. Это все равно что войти в роскошный лес прилагательных и существительных, цветов и ароматов. По страницам гуляет ветерок, они взбудоражены взрывом жизни и чистейшим эротизмом. Набоков глубоко любил жизнь. Он испытывал возвышенную радость от самого факта существования. Любил гулять, чувствовать и прежде всего смотреть.

Он обожал наблюдать за звездами, за арабесками света, вышитыми в листве деревьев, за облаками, бегущими по ослепительно-синему небу. Он перенес на бумагу все ощущения, которые испытывал. Но больше всего он любил слова. Ухаживал за ними и чувствовал, что они отвечают взаимностью.

«За обработанной равниной, за игрушечными кровлями медлила поволока никому не нужной красоты там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик, расходился по верхнему краю плоского сизого облака, сливающегося с далекой романтической дымкой. Иногда рисовалась на горизонте череда широко расставленных деревьев, или знойный безветренный полдень мрел над засаженной клевером пустыней, и облака Клода Лоррена были вписаны в отдаленнейшую, туманнейшую лазурь… А не то нависал вдали суровый небосвод кисти Эль Греко, чреватый чернильными ливнями, и виднелся мельком фермер с затылком мумии, а за ним тянулись полоски ртутью блестевшей воды между полосками резко-зеленой кукурузы…»[123]

Перечитайте эту фразу: «там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик». Если бы Набоков просто сказал вам, что небо на закате оранжевое, вы бы просто отметили факт и перешли к следующему абзацу. Вместо этого – сколько ощущений рождается из одного образа!

Набоков вызывает в воображении цвет «очищенного персика». Вы тут же думаете о форме и аромате фрукта. О том, как разрезаете персик и погружаете пальцы в его нежную ароматную мякоть, а липкий сок стекает по руке. Или, возможно, вы вспоминаете детство: сочные фрукты и те теплые летние вечера, когда время казалось бесконечным.

Чтобы описать облака на обычном небе, Набоков призывает на помощь Клода Лоррена. Этот французский живописец знаменит своими сумеречными пейзажами. Если вы никогда не видели его картин, отложите книгу и взгляните на них. Облака, которые Гумберт видит из окна автомобиля, обладают той же легкостью, что и полотна Лоррена. Такое короткое описание передает чувство воздушности, ностальгии.

Или же Набоков говорит о «резко-зеленой» (verde aspro) кукурузе. Это «резко», соединенное с «зеленым», заставляет вас думать о вкусе цитрусовых и запускает целую серию ментальных ассоциаций. Мне, например, «резко-зеленый» – кто знает почему – напоминает маленькое окошко с видом на море, запах соли и волны, разбивающиеся о берег. Сколько спящих воспоминаний, сколько эмоций может пробудить одна простая фраза…

А его «знойный безветренный полдень» нам, итальянцам, напоминает знаменитое стихотворение Эудженио Монтале «В полдень, жарой угнетенным, в тени огородной стены…». Слово «полдень» открывает ящичек в памяти, где хранятся школьные времена – фартуки и стихи, заученные как считалочки. Какой писатель сегодня рискнет использовать «полдень»? Но сколько воспоминаний и ощущений теряется с исчезновением одного-единственного слова!

Если вы попробуете сейчас произнести вслух «знойный безветренный полдень», то почувствуете, как фраза наполняет рот и оставляет на губах восхитительный вкус. Одним словом, если у вас хватит терпения позволить слогу Владимира Набокова ласкать, соблазнять и, наконец, баюкать вас, то все ваши чувства – обоняние, зрение, слух, вкус, осязание – испытают мурашки.

«Лолиту» нужно «пить» маленькими глотками. Смакуйте ее метафоры, сравнения, словесные игры. Советую читать не более пятидесяти страниц в день, иначе вы рискуете быть ошеломленными и ослепленными богатством образов.

Однако очарование «Лолиты» не исчерпывается лишь роскошью прозы. Она живет собственной жизнью, за пределами намерений автора. Увлекает нас в иное пространство, как ветры у мыса Малея увлекли Одиссея за пределы изведанного мира. «Лолита» принадлежит царству мифа.