Я рассказала вам о двух братьях, Иване и Мите. Третий, Алеша, воплощает в себе доброту и доверие. Он часто берет на себя роль посредника между Иваном и Митей. Но есть и четвертый брат. Незаконнорожденный сын – Смердяков. Он появился от связи Федора Павловича с несчастной женщиной и был брошен отцом сразу после рождения.

Между Иваном и Смердяковым странные отношения. Иван презирает незаконнорожденного. Видит в нем лишь слугу, существо подлое, уродливое и лишенное ума. Но в то же время почти боится его. И действительно, после убийства Смердяков обвиняет Ивана. Говорит, что тот заранее знал о готовящемся преступлении и бросил отца на произвол судьбы. Ибо «очень желали тогда смерти родителя вашего»[98].

Смердяков упрекает Ивана за его безразличие, которое, как мы видели, на самом деле скрывает нечто гораздо большее. Достоевский – мастер психологического детектива. Он показывает, с какой ловкостью человек умудряется обманывать даже самого себя. Как часто мы по-настоящему осознаем истинные мотивы своих поступков?

«“В самом деле, для чего я тогда поехал в Чермашню? Для чего, для чего? – спрашивал Иван Федорович. – Да, конечно, я чего-то ожидал, и он прав…” И ему опять в сотый раз припомнилось, как он в последнюю ночь у отца подслушивал к нему с лестницы, но с таким уже страданием теперь припомнилось, что он даже остановился на месте как пронзенный: “Да, я этого тогда ждал, это правда! Я хотел, я именно хотел убийства! Хотел ли я убийства, хотел ли?..”»[99]

Смердяков посеял зерно сомнения в уме Ивана. Тот идет к нему, чтобы допросить. Следует диалог, полный намеков, завуалированных обвинений и уклончивых ответов. И чем больше проходит времени, тем сильнее нарастает тревога Ивана.

«– Чего вы все беспокоитесь? – вдруг уставился на него Смердяков, но не то что с презрением, а почти с какою-то уже гадливостью, – это что суд-то завтра начнется? Так ведь ничего вам не будет, уверьтесь же наконец! Ступайте домой, ложитесь спокойно спать, ничего не опасайтесь.

– Не понимаю я тебя… чего мне бояться завтра? – удивленно выговорил Иван, и вдруг в самом деле какой-то испуг холодом пахнул на его душу. Смердяков обмерил его глазами.

– Не по-ни-маете? – протянул он укоризненно. – Охота же умному человеку этакую комедь из себя представлять!

Иван молча глядел на него. Один уже этот неожиданный тон, совсем какой-то небывало высокомерный, с которым этот бывший его лакей обращался теперь к нему, был необычен. Такого тона все-таки не было даже и в прошлый раз.

– Говорю вам, нечего вам бояться. Ничего на вас не покажу, нет улик. Ишь руки трясутся. С чего у вас пальцы-то ходят? Идите домой, не вы убили.

Иван вздрогнул, ему вспомнился Алеша.

– Я знаю, что не я… – пролепетал было он.

– Зна-е-те? – опять подхватил Смердяков»[100].

Это один из моментов наивысшего напряжения в романе. Мы чувствуем страх Ивана. В нем больше нет ни высокомерия, ни холода. Напротив, он лепечет, голос срывается, а маска безразличия разлетается вдребезги. И тогда:

«Иван вскочил и схватил его за плечо:

– Говори все, гадина! Говори все!

Смердяков нисколько не испугался. Он только с безумною ненавистью приковался к нему глазами.

– Ан вот вы-то и убили, коль так, – яростно прошептал он ему.

<…>

Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил.

Иван все глядел на него, у него как бы отнялся язык»[101].

В жизни бывают моменты, когда кажется, что мир рушится. Внезапно сталкиваемся с утратой или узнаем о предательстве того, кто клялся в любви. Возможно, только что потеряли работу, столкнулись с горьким разочарованием. Или просто осознали, что весь уклад нашей жизни – сделанный выбор, принятые решения и взлелеянные надежды – больше ничего не значит. Что-то дало трещину. То, что раньше работало, больше не работает. И тогда мир, покой и безопасность, которые мы в себе взрастили, исчезают.

Иван воочию видит последствия собственного безразличия, своего «все позволено». Подобно яду, эта идея заразила окружающих, распространилась, пустила корни и дала всходы. А Смердяков, занимающий в собственном доме положение слуги, довел идею Ивана до крайних последствий.

Смердяков заглянул в самую глубину души героя, сумел уловить его тайные желания и совершил то, что Иван лишь теоретизировал. «Все тогда смелы были-с, “все, дескать, позволено”, говорили-с»[102], – говорит Смердяков Ивану. Сыновняя любовь здесь превращается в ненависть, благодарность – в зависть, а подавленная агрессия – в убийство.

Через убийство Смердяков берет реванш за свое положение незаконнорожденного сына. Он – плод как ивановского «все позволено», так и безразличия и жестокости отца, который взял его в дом, чтобы вырастить слугой. Он мстит тем, кто лишил его тепла. Разрушает не принявшую его семью. Подобно чудовищу Франкенштейна или Шейлоку из «Венецианского купца», он говорит на языке обиды и ненависти.

Один из самых знаменитых стихов «Божественной комедии»: «Любовь, любить велящая любимым»[103] (Amor ch’a nullo amato, amar perdona). Данте только что встретил Паоло и Франческу. Когда она рассказывает их печальную историю, то произносит именно эти слова. Любовь «не прощает» (в значении «не щадит») никого. Тот, кто получает любовь, не может не ответить на это чувство взаимностью. Слова Данте никогда не понимали до конца. Многие испытывали замешательство: ведь быть любимым и любить – не одно и то же. Если кто-то любит меня, это вовсе не значит, что я чувствую то же самое.

Но поэт имел в виду другое. Тот, кто никогда не получал любви, не умеет говорить на ее языке; он глух к ее призывам.

Как может быть добрым тот, кого отталкивали, презирали и отвергали? Стоит ли удивляться, что он понимает только язык ненависти? Монстр Франкенштейна, Шейлок и Смердяков – вот зеркальное отражение стихов Данте.

«– Так имел, так имел я эту жажду, имел? – проскрежетал опять Иван.

– Несомненно имели-с и согласием своим мне это дело молча тогда разрешили-с»[104].

Смердяков говорит прямо: он почувствовал себя вправе действовать благодаря безразличию Ивана. И это безразличие разрушило всю семью: отец мертв, незаконнорожденный сын стал убийцей, а другого брата обвиняют в преступлении, которого он не совершал. Круг ненависти замкнулся.