Иван – полная противоположность Мите: скрытный, нелюдимый и молчаливый. Пока отец и брат яростно ссорятся, Иван «с каким-то даже любознательным любопытством ожидал, чем это все кончится, точно сам он был совершенно тут посторонний человек»[88].

Всю первую часть романа старший брат держится в стороне. Кажется, что его главная черта – равнодушие. Он даже планирует поездку в Чермашню, оставляя остальных на произвол судьбы.

«– Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? – тревожно промолвил Алеша.

– А ты все свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? – раздражительно отрезал было Иван, но вдруг как-то горько улыбнулся. – Каинов ответ богу об убитом брате, а? Может быть, ты это думаешь в эту минуту? Но, черт возьми, не могу же я в самом деле оставаться тут у них сторожем? Дела кончил и еду»[89].

Иван печален душой и изнурен телом. На его разум давит некий груз. Взгляд полон скуки, глаза усталые – кажется, они принадлежат старику, а не юноше. Любимая женщина, красавица Катя, влюблена в Митю, который, в свою очередь, сходит с ума по Грушеньке. Мы никогда не видим Ивана в компании друга. У него нет ни надежд, ни планов, ни мечтаний. «…Берегись, старик, береги мечту, потому что и у меня мечта!»[90] – говорит Митя отцу. У Ивана же от великих обещаний и надежд юности осталось лишь далекое эхо. Юноша уже принял позицию отречения.

Позиция Ивана – не загадка. Это безразличие, установка «какое мне дело?». Это кредо многих мужчин, женщин и даже подростков. Взрослый в этой маске называет свой цинизм реализмом, а подрастающий ребенок становится угрюмым, замкнутым, дерзким и необщительным. Но оба они заперты в эмоциональной пустыне. Безразличие соблазняет, обещая дружбу, облегчение и утешение страждущей душе. И она в смятении поддается на эти уловки. Иван действительно ко всему равнодушен. Его ничто не заботит. Даже отец убежден, что средний сын никого не любит. А Митя интуитивно замечает: «Брат Иван – сфинкс»[91].

Но герой скрывает секрет. Мы начинаем узнавать истинного Ивана только во второй части романа. Он и Алеша встречаются с глазу на глаз в маленьком трактире. Старший признается младшему, что хочет ему открыться.

И оказывается, что за его безразличием скрывается нечто иное. Это одни из самых сильных страниц во всем романе. Иван наконец, говорит о себе прямо. Он будто говорит: «Я видел, слышал и выстрадал слишком много и больше не хочу иметь ничего общего с этим миром».

В какой-то момент герой цитирует Николая Некрасова:

«Он описывает, как слабосильная лошаденка, на которую навалили слишком, завязла с возом и не может вытащить. Мужик бьет ее, бьет с остервенением, бьет, наконец, не понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: “Хоть ты и не в силах, а вези, умри, да вези!” Клячонка рвется, и вот он начинает сечь ее, беззащитную, по плачущим, по “кротким глазам”. Вне себя она рванула, и вывезла, и пошла, вся дрожа, не дыша, как-то боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно»[92].

Стихи Некрасова ужасны, говорит он. Иван тонко чувствует боль мира. «Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть»[93], – пишет Достоевский в «Преступлении и наказании». И Иван грустит.

В «Одиссее» есть сцена, которую я не могу читать без слез. Одиссей наконец вернулся на свою любимую Итаку. Он переоделся нищим, и его не узнали ни сын, ни жена, ни друзья. Все видят лишь лохмотья и всклокоченные волосы. Лишь Аргус, его пес, сразу признает хозяина. Собаке неважно, как он одет. Ему достаточно услышать родной голос. Но «в это мгновение Аргус, увидевший вдруг через двадцать / Лет Одиссея, был схвачен рукой смертоносною Мойры»[94].

Аргус берег свой последний вздох для Одиссея. Я до сих пор удивляюсь чуду любви, верности, доверия и преданности, которое каждый день демонстрируют животные. Собака любит вопреки всему. Так же поступают другие существа: кошки, лошади, птицы. Вспоминаю образ того крестьянина, что безжалостно бьет лошадь с «кроткими глазами». Как может человек – спрашиваю я себя вместе с Иваном – причинять зло беззащитному?

Затем Иван дает голос другой мысли, которая его терзает. Он рассказывает брату газетную хронику – историю девочки, убитой родителями.

«Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за что, обратили все тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься), – за это обмазывали ей все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к “боженьке”, чтобы тот защитил его»[95].

Как можно убить, мучить, пытать ребенка? Вопросы Ивана мы задаем и сегодня. Они были запечатлены на лице матери, что прижимает завернутое в простыню тельце только что погибшей дочери. Она целует ее лицо, которое уже и не лицо вовсе, качает ее, прижимает, ласкает. Из ее груди вырывается ужасающий звук. Это не крик. Нет слов, чтобы его описать. Слова отступают и цепенеют, немея.

И когда мужчины пытаются разлучить ее с дочерью, мать отказывается. Отказывается с таким выражением, от которого душа разрывается на части и разлетается вдребезги. Лицо той молодой матери словно выжжено клеймом в моей памяти. Но оно – лишь одно из тысяч подобных, которые ежедневно можно наблюдать в местах военных действий.

Иван отступает перед бесконечными проявлениями человеческой жестокости. Подобно древним паломникам, он пересекал пустыни и крутые горы, гонимый жаждой ответов. Но вместо мира, полного красоты, справедливости и гармонии, нашел мир теней и боли. И перед лицом страдания он делает самое естественное: воздвигает броню. Окутывает себя безразличием, словно говоря: «Я не хочу больше чувствовать, не хочу видеть, не хочу ничего испытывать. Посмотрите, в каком мире мне приходится жить! Пусть все провалится в тартарары!»

После убийства отца Митя находится в тюрьме. А Иван идет поговорить со Смердяковым – слугой, у которого в ночь убийства случился приступ эпилепсии.

«…Иван Федорович вдруг повстречал одинокого пьяного, маленького ростом мужичонка, в заплатанном зипунишке, шагавшего зигзагами, ворчавшего и бранившегося… <…> Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств. “Замерзнет!” – подумал Иван и зашагал опять к Смердякову»[96].

Это «Замерзнет!» – приговор, не подлежащий обжалованию. Иван прекрасно понимает: если тот пролежит всю ночь на морозе, то умрет. Но он смотрит на мужичонку всего мгновение и с абсолютным безразличием проходит мимо.

Не осталось ничего, что бы трогало сердце Ивана. Его жизненная сила угасла, иссохла любая форма любви. Он презирает свою жизнь и боится ее, а потому в итоге начинает презирать и чужие. Вот почему герой приходит к своей финальной теории о том, что «все позволено».

«– Это чтобы “все позволено”? Все позволено, так ли, так ли?

Иван нахмурился и вдруг странно как-то побледнел.

– А, это ты подхватил вчерашнее словцо, которым так обиделся Миусов… и что так наивно выскочил и переговорил брат Дмитрий? – криво усмехнулся он. – Да, пожалуй: “все позволено”, если уж слово произнесено. Не отрекаюсь»[97].

Что подразумевает Иван под этим «все позволено»? Если Бога нет, а в мире царит зло, то жизнь не имеет смысла. Следовательно, человек волен делать что угодно – даже безнаказанно убивать.