«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень»[74]. Так человек из подполья – чьего имени мы так и не узнаем – представляется нам. Я не могу перечитывать роман без того, чтобы каждый раз не испытывать своего рода оцепенение. А читатель, который открыл его впервые, почувствует, будто он провалился в «Алису в страну чудес» Льюиса Кэрролла. Человек из подполья постоянно заставляет думать: «Неужели он действительно это сказал?!»

Человек из подполья исповедуется:

«Я, например, ненавидел свое лицо, находил, что оно гнусно, и даже подозревал, что в нем есть какое-то подлое выражение, и потому каждый раз, являясь в должность, мучительно старался держать себя как можно независимее, чтоб не заподозрили меня в подлости, а лицом выражать как можно более благородства. “Пусть уж будет и некрасивое лицо, – думал я, – но зато пусть будет оно благородное, выразительное и, главное, чрезвычайно умное”»[75].

Всего в нескольких строках автору удается дать голос тому чувству неуверенности, которое многие испытывают, глядя в зеркало. Тому мучительному усилию, которое мы часто прилагаем, чтобы казаться другими в поисках уважения и социального одобрения. Или просто потому, что маску конформизма носить удобнее.

Писатель также озвучивает пугающее тщеславие. Герой говорит о желании, чтобы его лицо считали «чрезвычайно умным». Человек из подполья труслив, гневлив, завистлив. В нем действительно нет ничего героического.

«Я был груб и находил в этом удовольствие»[76].

«Сколько раз мне случалось – ну, хоть, например, обижаться, так, не из-за чего, нарочно; и ведь сам знаешь, бывало, что не из-за чего обиделся, напустил на себя, но до того себя доведешь, что под конец, право, и в самом деле обидишься»[77].

Запертый в четырех стенах своего собственного «я», герой задыхается от своих мыслей. Он копит в себе отчаяние, злобу, ярость, избыток чувств и ощущений. Время от времени внезапно, словно фейерверк, его гнев взрывается.

То против самого себя – жалкого «я», которое он ненавидит, то против других – прохожих, старых знакомых, далеких друзей.

Если Иван Карамазов или Раскольников кажутся творениями руки Микеланджело, то человек из подполья словно сошел с картины Эдварда Мунка. Глаза героя широко распахнуты, на губах застыла полуулыбка, голос резкий, возбужденный, почти маниакальный. Он дает волю зависти, ревности, подлости, обидам. Все эти чувства с силой вырываются из его уст и обрушиваются на нас, читателей.

Вот почему роман производит столь ошеломляющий эффект. Что может быть более обескураживающим, чем человек, который не фильтрует свои мысли? Говорит ровно все, что приходит ему в голову, даже если это мелочно и непристойно.

Некоторые книги пробуждают ощущение чуда и заставляют думать о том, как сложна, богата и великолепна жизнь. Одна из таких, например, «Война и мир».

Другие же дают слова, чтобы выразить то, что внутри. Такие произведения стоит ревностно оберегать.

Наконец, есть последняя категория. Та, что ускользает от любой классификации. Я называю это «темными книгами». Они озвучивают невыразимые мысли и тайны, которые мы храним глубоко в сердце. «Записки из подполья» – яркий представитель.

Один отрывок романа врезался мне в память и при каждом перечитывании вызывает у меня смесь недоверия и раздражения.

В нем рассказчик описывает гипотетического человека, страдающего от ужасной зубной боли. Учтите, что в XIX веке зубная боль, в отсутствие анальгетиков и привычного нам лечения, могла терзать человека неделями. Но посмотрите, как герой выбирает ее выражать:

«И ведь знает сам, что никакой себе пользы не принесет стонами; лучше всех знает, что он только напрасно себя и других надрывает и раздражает; знает, что даже и публика, перед которой он старается, и все семейство его уже прислушались к нему с омерзением, не верят ему ни на грош и понимают про себя, что он мог бы иначе, проще стонать, без рулад и без вывертов, а что он только так со злости, с ехидства балуется. <…> “Дескать, я вас беспокою, сердце вам надрываю, всем в доме спать не даю. Так вот не спите же, чувствуйте же и вы каждую минуту, что у меня зубы болят. Я для вас уж теперь не герой, каким прежде хотел казаться, а просто гаденький человек, шенапан”»[78].

Какое впечатление произвели на вас фрагменты? Вероятно, вызвали чувство неловкости и раздражения. Есть что-то болезненное в том, как рассказчик потакает своим самым скверным мыслям. Но почему это нас так злит? Возможно, потому, что задевает оголенный нерв. Или, может быть, какая-то часть нас узнает в нем себя?

Человек из подполья накопил немало желчи и обиды. Промышленная революция научила его читать, дала образование. Но она же оставила его без средств к существованию, буквально – «без шинели». В России XIX века герой остается последним из последних, потому что одного интеллекта и образования недостаточно. Недостаточно, чтобы стать человеком, достойным уважения и почета. Любой щеголь в офицерском чине или с дворянским титулом – по праву рождения и сословия – находится выше его. Человек из подполья вынужден постоянно уступать ему дорогу, отходить в сторону, оставаться на обочине.

Магма эмоций бурлит в его душе. Есть только один способ освободиться от нее – дать волю гневу, обиде и многим другим социально неприемлемым чувствам. Невысказанные, они отравляют сердце.

Ревность, отвержение, злопамятность, ярость и жестокость, неодобренные желания, несбывшиеся мечты – все это занимает ту область души, куда редко проникает свет. Они образуют полотно «невидимого» и «несказанного». Но так или иначе находят выход. Если не в словах, то в форме внезапных вспышек гнева, таинственной меланхолии или постоянного внутреннего напряжения.

Поэтому читать Достоевского – освобождение. Мне роман «Записки из подполья» помог взглянуть на ту «вещь тьмы», что жила во мне, и дать ей голос. Но не всегда обязательно кричать о ней вслух. Иногда достаточно просто увидеть и признать ее.