В 1854 году Достоевский так комментирует свое освобождение: «Помню, что одно только страстное желание воскресенья, обновления, новой жизни укрепило меня ждать и надеяться»[70]. Однако в последующие месяцы он с трудом адаптируется к обретенной свободе. Ночью ему достаточно закрыть глаза, чтобы мысленно вернуться к годам заключения. Нанесенная рана еще не затянулась. В Семипалатинске в конце 1854 года писатель влюбляется в Марию Дмитриевну, вдову чиновника. Он верит, что наконец сможет обрести счастье с этой женщиной, которая на десять лет старше. И после долгих ухаживаний женится на ней.

Годы с 1854 по 1864 становятся для Достоевского вторым адом. Осенью 1858 года он получает от царя разрешение снова публиковаться, но долгожданное счастье оказывается иллюзией. Отношения с женой напряженные, горькие, нервные. Мария не прощает ему прошлого. Иногда в разгар ссоры она вбегает в гостиную, останавливается перед его портретом и кричит: «Каторжник! Каторжник!»

«…Она любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не жили с ней счастливо. <…> Несмотря на то что мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее странному, мнительному и болезненно фантастическому характеру), – мы не могли перестать любить друг друга; даже чем несчастнее были, тем более привязывались друг к другу»[71].

У Марии туберкулез. Чем сильнее прогрессирует болезнь, тем больше разрушается ее рассудок. В письме от 2 апреля 1864 года брату Михаилу Достоевский пишет:

«Нервы расстроены, и сил до сих пор не соберу. Мучения мои всяческие теперь так тяжелы, что я упоминать не хочу о них. Жена умирает, буквально. Каждый день бывает момент, что ждем ее смерти. Страдания ее ужасны и отзываются на мне, потому что… Писать же работа не механическая и однако ж, я пишу и пишу… Иногда мечтается мне, что будет дрянь, но однако ж, я пишу с жаром; не знаю, что выйдет»[72].

Достоевский должен писать. Ничто не может остановить его перо и помешать словам выстраиваться одно за другим. Он извергает раскаленный поток слов. Но это не просто слова. Они исходят из той самой «вещи тьмы», что сидит внутри. В другом письме, неделю спустя, он добавляет по поводу «Записок из подполья»:

«Я не знаю, что будет, может быть, дрянь, но я-то лично сильно на нее (повесть) надеюсь. Будет вещь сильная и откровенная; будет правда»[73].