В Сибири в течение восьми месяцев в году все покрыто снегом. Ледяная пустыня простирается на километры. Лишь время от времени одинокое дерево нарушает монотонность пустынного пейзажа, где иногда появляются лучи солнца. На этих широтах зимой оно садится очень рано.

Но каждое утро брезжит рассвет, наступает новый день. А через время вновь зацветают луга, каркают вороны. Березы, согретые теплом, раскрывают свои листья, и тогда «веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети»[61]. Природа ликует.

Весной 1850 года Достоевский наслаждается часами прогулок и солнечными ваннами, которые разрешены заключенным. Его глаза бегают взад-вперед вдоль частокола, отделяющего тюрьму от мира живых. Писателя охватывает беспокойство. Вдруг, при взгляде на небо, его лицо проясняется. В этот момент он воображает далекое место, состоящее из книг, музыки, приятных разговоров. Возможно, представляет, как снова берет в руки перо и возвращается к письму… Но затем болезненный вздох сотрясает его грудь. До конца заключения остается еще четыре года.

Воображение – или мы могли бы назвать его верой – то, что поддерживает Достоевского в течение долгих лет заключения.

Это желание проецировать себя вперед, в будущее, в мир живых. Или в прошлое, где он ищет ответы о самом себе. В такие моменты он мысленно переносится в другое, нефизическое место.

Иранская писательница и преподаватель Азар Нафиси в книге «Читая “Лолиту” в Тегеране» высказала интересную мысль. Исламская республика, по ее мнению, подобна Мертвому дому Достоевского. Там женщины заключены в тюрьму. У нее нет решеток, ограждений или надзирателей. Однако режим запрещает музыку, пение, макияж, танцы, книги, учебу, работу. Он указывает, что следует думать, как нужно одеваться, что до́лжно читать, кого любить. Короче говоря, превращает все существование в заключение.

И, пока страна становится жертвой исламского фундаментализма, Нафиси решает организовать подпольные уроки литературы. «Лолита», «Великий Гэтсби», «Гордость и предубеждение», словно волшебные ковры-самолеты, переносят ее учениц в царство без запретов или ограничений. В пространство, подобное заколдованному королевству, которое не могут достичь, захватить или уничтожить жестокие стражи режима.

«…Каким бы репрессивным ни становилось наше государство, какими бы запуганными и задавленными мы себя ни чувствовали, мы пытались сбежать от этого и урвать свой собственный островок свободы»[62].

Это – царство фантазии, воображения. Оно поддерживает душу в самые мрачные моменты. Если то, что мы видим, переживаем и чувствуем, не предлагает выхода, то можно сбежать из тюрьмы через воображение. И тем самым вернуть себе надежду.

Примо Леви рассказывает, что, когда он был заключен в Аушвице, именно стихи Данте спасли ему жизнь. Кому не приходилось чувствовать себя неуверенным, испуганным, заблудившимся в темном лесу… И, как и Данте, в такие моменты мы ждали Вергилия, который поможет нам «вновь увидеть звезды»[63]. Темный лес Примо Леви – это концентрационный лагерь. А на помощь ему пришли строки «Божественной комедии». Те, в которых Одиссей обращается к своим спутникам: «Подумайте о том, чьи вы сыны: / Вы созданы не для животной доли, а к доблести и к знанью рождены»[64].

Когда Леви пытался вспомнить эти слова, глубоко запрятанные в памяти, с ним произошло нечто. «Я поражен, точно и сам слышу это впервые… Как будто ангел вострубил, как будто раздался глас Божий. На секунду я забываю, где я и кто»[65]. Красота, музыкальность стихов заставляет его душу трепетать. Переправляет его за пределы лагеря, за колючую проволоку, где нет надзирателей, криков, запаха кремационных печей. Он чувствует, что жизнь все еще стоит того, чтобы жить, потому что где-то еще существует красота. «Чьей бессмертною рукой / Создан грозный образ твой?»[66] – спрашивает Уильям Блейк в знаменитом стихотворении «Тигр».

Какой человек из плоти и крови придал форму такой красоте, спрашивает себя Примо Леви. Он цепляется за слова Данте, хранит их, безмолвно повторяет в своем сердце. Они хранят надежду, обещание и доказательство того, что не все в мире зло.

Но вернемся к Достоевскому. Мы оставили молодого человека, который смотрит на горизонт и представляет себя в будущем. Однако внезапно его взгляд мутнеет. Здесь он начинает задавать себе вопросы: «Почему человек убивает себе подобного?», «Что такое добро и зло?», «Почему все это случилось со мной?». Достоевский пересматривает свою жизнь. И с какой интенсивностью, с какой яростью пытается понять самого себя и найти смысл в том, что с ним произошло!

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком»[67].