В романе Льва Толстого «Война и мир» есть сцена, которая спустя годы остается в моем сердце. Там Николай и Наташа мчатся на тройке по снегу в рождественскую ночь. И «алмазно-блестящая, с сизым отблеском, снежная равнина, вся облитая месячным сиянием и неподвижная, открылась со всех сторон»[56]. Вы представляете заколдованный лес и хотите очутиться там, с Наташей и Николаем, чтобы насладиться радостью момента. А кони словно летят!

Вот совсем иная картина. Представьте: Россия. Рождественское утро. Маленькие сани с трудом ползут по снегу. Но ни холод, ни снег, ни ветер не мешают продолжать движение. На санях сидят люди с осунувшимися замерзшими лицами. Это – заключенные Петропавловской крепости: убийцы, воры, политические преступники. Среди них прямо с широко раскрытыми глазами стоит молодой человек. Несмотря на сорокаградусный мороз, он как будто наслаждается ощущением, что наконец-то оказался на свежем воздухе. Перед нами Федор Достоевский.

В то рождественское утро 1849 года начинается путешествие Достоевского в самое сердце Сибири – в Омскую крепость. Оно длилось двенадцать дней. Дорога пролегала через леса и равнины, пронизанные северным ветром. В Сибири летом стоит ужасная жара: зной давит на горизонт и ветер поднимает вихри песка. Зимой же снежные бури скрывают все вокруг.

Последнюю ночь пути Достоевский проводит в Тобольской тюрьме. Она и сегодня не утратила своего мрачного очарования. Здание, как темный страж, встречает посетителей, которые продвигаются за крайний рубеж Европы. По прибытии писателя раздевают, лишают всех личных вещей и отводят в крошечную камеру. Деревянные нары – единственная доступная кровать. Мне нетрудно представить как он, бледный и дрожащий, ворочается на этом «ложе». Затем встает, проходит по короткому периметру камеры и внезапно останавливается. Его сердце пронзает невыносимая тоска.

Ровно в полночь на Рождество ему впервые надевают кандалы. Они весят десять фунтов и мучительно скрипят при каждом шаге, напоминая о положении каторжника. Приговоренный к смертной казни за подрывную деятельность и помилованный на эшафоте по приказу царя Николая II, Достоевский только начинает свое путешествие.

Теперь перед ним старое деревянное здание, которое, кажется, вот-вот рухнет. Воздух внутри невыносим. Скрип сопровождает каждый шаг: пол гнилой и кишит тараканами. Маленькие окна покрыты толстым слоем снега, свет туда не проникает. Дымный свет сальной свечи раздражает глаза.

Достоевскому трудно различить тех, кто находится внутри казармы. Некоторые сидят, свернувшись калачиком в углу, другие лежат на нарах. Кто-то смеется, кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то ворочается во сне. Повсюду рваная одежда, дым, сажа. Снова крики, лязг цепей, ругань… и этот шум гудит у него в ушах, затмевает солнце, сотрясает землю, вырывает деревья с корнем. Писатель только что попал в ад.

«Не понимаю теперь, как я выжил в ней десять лет»[57], – писал Достоевский в «Записках из Мертвого дома», где рассказал о годах заключения.

Днем он, как и другие заключенные, выполняет работу по разборке старых непригодных кораблей; вечером его снова запирают в казарме. Ночью жара и духота невыносимы. Еще хуже было вынужденное сосуществование. «…я бы никак не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один?»[58]

Но в то же время он всегда был одинок: ни друга, ни товарища, ни близких. Никого, с кем можно было бы обменяться хотя бы парой слов. Достоевский говорил, что в те годы заключения он чувствовал себя изгнанником, отрезанным от мира. Каждый час, каждая минута давили на его душу, как камень.

Жизнь не могла быть более мучительной. Сердце уже перестало биться, еда потеряла вкус, зрение в тесном и душном пространстве почти не имело смысла. Всякое интеллектуальное и поэтическое удовольствие было утрачено. Осталось только страдание. Оно хочет сожрать его, разорвать на части. И все же в этой пустыне Достоевский сопротивляется. И не просто выживает: он возрождается.