Читая «Илиаду», мы видим тысячи греческих кораблей, одновременно бороздящих воды. Слышим лязг сотен копий, которые возносят свою яростную песню. Движемся среди чащи носов кораблей, шлемов, песен, костров и людей. Все широко, необъятно, глубоко. На каждой странице Гомера чувствуется «мы».

Даже знаменитый поединок между Гектором и Ахиллом или прощание Гектора и Андромахи, взятые отдельно, не имели бы смысла. Есть сцена, где Гектор берет на руки своего сына Астианакта. Сначала ребенок пугается шлема отца, не узнает его. Тогда Гектор снимает шлем, и ребенок улыбается. С какой точностью, с какой страстью Гомер высек этот эпизод! Он навечно запечатлелся в нашем читательском сознании.

Но тот же Гомер показывает нам, что прощание между Гектором и Астианактом – часть более большой и сложной картины. Если бы Патрокл не надел доспехи Ахилла, Гектор не убил бы его и Ахилл не поклялся бы отомстить Гектору. Сколько человеческих жизней, сколько судеб изменилось из-за этого решения! А сам Патрокл оказался на берегах Трои из-за интриг, которые другие сплели для него.

Гомер как будто говорит, что каждая жизнь – нить, тесно связанная с другими. Ни одна не может существовать сама по себе, какой бы яркой она ни была. Но даже одна способна повлиять на остальные. Вот почему мы называем Гомера эпическим.

То же самое стоит сказать и о Льве Толстом. Эти авторы показывают широту и необъятность, заключенную в «нас». Величие «Илиады» опирается на «мы». Народы, армии, княжеские дворы, альковы, лагеря и солдаты – все вместе вплетены в единую основу.

В «Одиссее» тоже присутствует «мы»: Итака, двор Алкиноя, спутники в путешествии, женихи, советы богов. А еще море: не просто какое-то, а Средиземное.

Есть море, похожее на стеклянную гладь, сверкающее, когда оно спокойно. И море бурное, непостижимое, взволнованное, каким может быть только человеческая душа, со своей симфонией волн, штормов и тайфунов. Есть романтическое и мрачное ночное море, где легко зависнуть между необъятностью неба и безбрежностью вод. Где звезды, катящиеся по небесному своду, – единственный спасательный круг. И есть море, окутанное утренним туманом, таинственное и неосязаемое.

Читая «Одиссею», вы погружаетесь в эту морскую среду, чувствуете ее плотность, ощущаете соленый вкус воды на коже и грохочущий шум волн. Они пенятся и вздымаются одна за другой навстречу горизонту. Вы видите острова, которые, словно оазисы в пустыне, появляются и исчезают, как миражи в утренней дымке. Острова, которые выступают из воды в сиянии полудня, и острова, чье побережье едва различимо на закате, далекие, потерянные, недостижимые.

Но главное – волны.

В «Одиссее» постоянно звучит их симфония. Волны рождаются, преследуют друг друга, фыркают, поднимают свой пенистый гребень над поверхностью воды. Они тянут водяные пальцы к небу, чтобы прикоснуться к нему и стать единым целым. А затем, завершив свой порыв, падают сами на себя, сгибаются, чтобы быть поглощенными бескрайним океаном. Океан – то великое «мы», над которым вздымаются человеческие жизни.