В Западном Оксфордшире, Англия, умирал Альберт Александр.

Ему было 43 года, он работал полицейским, имел семью. Раны на лице, полученные в результате немецкой бомбардировки его полицейского участка, инфицировались стафилококковыми бактериями[25]. Стафилококк разъедал его кожу, оставляя многочисленные абсцессы на щеках, лбу и за обоими глазами. Врачи уже удалили один глаз, пытаясь остановить инфекцию, но тщетно: другой глаз выпучился от гноя, бактерии распространились на кости ног и носовые пазухи, и он кашлял зеленой мокротой.

Его уже лечили самыми современными препаратами. К 1932 году немецкие медицинские исследователи разработали формулу сульфаниламидного препарата, эффективно уничтожавшего некоторые бактерии у лабораторных мышей. Этот сульфаниламидный антибактериальный препарат, известный как «Пронтозил», с 1933 года с осторожностью применяли на пациентах, как правило, только в случаях неминуемой смерти. Одним из таких случаев стала девушка-подросток из немецкого города Вупперталь. Ее тонзиллит неожиданно перерос в обширную внутреннюю инфекцию сердца и почек.

Когда у девушки резко поднялась температура и начали отказывать органы, главный врач больницы в Вуппертале решил ввести ей на тот момент еще экспериментальную формулу. В течение суток температура нормализовалась, почки начали функционировать, и инфекция стала отступать 1. Девушка вернулась домой, выздоровев.

Сульфаниламидный препарат вылечил Франклина Делано Рузвельта-младшего, сына американского президента, от опасной для жизни стрептококковой инфекции. Ему приписывают спасение Уинстона Черчилля от пневмонии, благодаря чему тот смог продолжить планирование высадки в Нормандии. Сульфаниламидные препараты стали крайне необходимыми чудодейственными средствами в медицинском арсенале, не обновлявшемся долгие десятилетия.

Но, несмотря на порой впечатляющие результаты, сульфаниламидные препараты часто оказывались совершенно неэффективными, как в случае с Альбертом Александром.

Они могли уничтожать стрептококки, часто вызывавшие внутренние инфекции, но не воздействовали на стафилококки, распространяющиеся через раны на коже и слизистых. Поэтому врач Альберта Чарльз Флетчер решил ввести ему совершенно новый, еще не проверенный препарат. «Он испытывал сильную боль, – писал Флетчер позже, – и был в отчаянном и жалком состоянии. От испытаний пенициллина он мог только выиграть, а не потерять» 2.

К 1941 году пенициллин существовал уже более десяти лет. Историю его открытия часто повторяли: в 1928 году шотландский врач Александр Флеминг оставил чашки Петри с распространенной бактерией золотистого стафилококка на своем лабораторном столе на время отпуска и по возвращении обнаружил, что осевшая на чашках случайная плесень из воздуха уничтожила стафилококк. Флеминг вырастил культуру этой плесени, провел с ней эксперименты и весной 1929 года опубликовал новаторское историческое совершенно неинтересное эссе («Об антибактериальном действии культур пенициллина, с особым акцентом на их использование для выделения B. Influenzae») в издании British Journal of Experimental Pathology. Флеминг, увлеченный исследователь с не лучшими коммуникативными навыками, больше всего интересовался тем, как эту плесень можно использовать для очистки лабораторной посуды от загрязнений. Почти десять лет спустя другим ученым предстояло провести эксперименты с пенициллином в случаях заболеваний у людей 3.

Эти эксперименты еще не дали однозначных результатов, когда Альберт Александр умирал в больнице Рэдклифф на севере Оксфорда. Но поскольку у молодого полицейского не оставалось других вариантов, доктор Чарльз Флетчер вколол ему первую дозу пенициллина 12 февраля 1941 года.

Всего через 24 часа у Александра спала температура, абсцессы начали подсыхать, из оставшегося глаза перестал сочиться гной. К пятому дню введения пенициллина инфекция прошла, полицейский снова начал нормально питаться, общаться с женой и с нетерпением ждал, когда же наконец встанет на ноги 4.

Но потом пенициллин закончился.

С самого начала доктор Флетчер опасался, что ему не хватит препарата для проведения полного курса лечения. Из собственных исследований он знал, что пенициллин выводится с мочой, поэтому поручил медсестрам собирать мочу пациента и (по его собственным словам) «каждое утро возил ее на велосипеде в лабораторию Данна, чтобы извлечь выведенный пенициллин и использовать его повторно» 5.

Поначалу стратегия сработала. Еще десять дней казалось, что Альберту Александру суждено чудесным образом полностью выздороветь.

Затем ему вдруг стало трудно дышать. Инфекция вернулась, на этот раз поразив легкие. Он прожил еще две мучительные недели, пока 15 марта не умер в агонии. Его тело было поражено стафилококком.

* * *

Альберт Александр не дожил до всеобщего избавления от болезней меньше года.

Эта впечатляющая (хоть и временная) победа пенициллина в его случае привела к увеличению производства препарата и проведению новых экспериментов на пациентах. В последующие месяцы 15-летнему подростку с инфицированным разрезом на ноге, молодому человеку со стафилококковой инфекцией на спине и четырехлетней девочке, неспособной глотать из-за абсцессов на горле и челюсти, провели полный курс лечения пенициллином, и все они выжили 6.

Сульфаниламидные препараты убивали только один вид бактерий, в то время как пенициллин, первый антибиотик, убивал почти все из них. Первое применение пенициллина ознаменовало собой кардинальное изменение в нашем отношении к микробам. Как выразился историк медицины Джеймс ле Фану полвека спустя: «Конечно, очень жаль, что господину Александру не хватило пенициллина, но в некотором смысле его смерть имеет метафорическое значение: она стала напоминанием будущим поколениям о решающем переходном моменте между восприимчивостью человека к бессмысленной злонамеренности бактерий… и способностью победить ее благодаря науке» 7.

В Великобритании производство пенициллина сразу стало важной частью военных усилий. Американские медицинские исследователи проявили большой интерес к этому препарату. Соединенные Штаты находились на пороге вступления во Вторую мировую войну, и поначалу производство пенициллина и клинические испытания в США проходили в рамках строго охраняемой военной тайны. Но сразу после Дня благодарения 1942 года молодой официант в переполненном ночном клубе «Коконат-Гроув» в Бостоне зажег спичку, чтобы видеть в темноте из-за отсутствующей лампочки, чем вызвал волну огня, которая яростно прожгла тканевые занавески, картонные пальмы и кокосовые орехи из папье-маше, украшавшие стены. Сотни людей погибли на месте происшествия, так как находились вплотную друг к другу в горящем клубе, и еще сотни наводнили Бостонскую городскую больницу: их легкие почернели, конечности ужасно обгорели, «кожа свисала лоскутами».

В ответ на просьбу больницы о помощи компания Merck & Co, крупнейший производитель пенициллина в США, отправила в Бостон 32 литра антибиотика под полицейским сопровождением. В хаосе и беспорядке, вызванными катастрофой, было не до учета, и неизвестно, насколько пенициллин помог пострадавшим от ожогов. Но пожар в «Коконат-Гроув» сорвал завесу тайны с его применения. Вскоре еще больше фармацевтических компаний начали работать над производством пенициллина 8.

Рассказы о триумфах пенициллина распространялись: шестимесячного умирающего младенца вернули к жизни; 19-летнюю девушку, вся кожа лица которой была поражена инфекцией, спасли, вылечив практически все шрамы; гноившийся глаз 24-летнего мужчины полностью восстановился.

Раненых солдат удавалось спасти от того, что всего несколько лет назад привело бы к неминуемой смерти. Коварные трудноизлечимые инфекции проходили практически за одну ночь. «Трудно передать восторг от того, что мы стали свидетелями удивительной силы пенициллина в борьбе с инфекциями, для которых ранее не существовало эффективного лечения», – писал доктор Чарльз Флетчер, продолживший работать с этим препаратом после смерти Альберта Александра.

«Тогда я и представить себе не мог, какие преобразования в медицине и хирургии произведет пенициллин. Однако я мельком увидел новость об исчезновении „комнат ужасов“ – это определение лучше всего описывает те старые септические палаты, и понял, что нам больше никогда не придется бояться» 9.

Нам больше никогда не придется бояться.

Пенициллин был лишь началом.

В ноябре 1944 года молодая, больная туберкулезом Патрисия Томас («привлекательная темноволосая дочь фермера, измученная постоянным кашлем, истощенная туберкулезом и обильно потевшая от лихорадки») согласилась стать первым пациентом, испытающем на себе совершенно новый препарат стрептомицин, выделенный аспирантом Альбертом Шацем из горла больной курицы и образцов почвы 10.

Молодой Шац вырос среди больных туберкулезом и был убежден, что болезнь можно победить чем-то из почвы – колониями бактерий, известных ученым как актиномицеты. Он протестировал тысячи образцов, пока не обнаружил штамм, убивающий туберкулезные бактерии, – сначала в чашке Петри, а затем и у морских свинок. Патрисия Томас добровольно согласилась принимать новый (и нечистый) препарат, потому что была очень близка к смерти. После инъекций у нее наблюдались головная боль, боль в суставах и озноб.

Постепенно она пошла на поправку.

Возбудитель туберкулеза был очень упрямым, и стрептомицин действовал более постепенно, чем пенициллин. Но после пятимесячного курса лечения Патрисия Томас вернулась домой. Она вышла замуж, родила троих детей и жила здоровой активной нормальной жизнью (ранее немыслимый исход для больного туберкулезом). Стрептомицин стал основным средством лечения туберкулеза у больных, для которых всего десять лет назад единственным вариантом развития событий была смерть 11.

Вскоре после первого назначения стрептомицина микробиолог Зельман Ваксман, научный руководитель Альберта Шаца (позже эти двое будут яростно спорить о том, кто сыграл более важную роль в открытии стрептомицина), предсказал, что вместо того чтобы добывать новые антибиотики из земли или выращивать их в чашках Петри, мы начнем изобретать их сами.

Химическая компания Pfizer возглавила это направление. После Второй мировой войны Pfizer переориентировалась на поиски антибиотика, который был бы еще лучше пенициллина и (ключевое) мог бы быть запатентован как фирменный препарат для продажи по высокой цене. Ученые Pfizer взяли золотистую плесень хлортетрациклин, недавно обнаруженную в образце почвы на испытательном поле Университета Миссури и эффективно подавлявшую рост стрептококков в чашках Петри, и начали ее модифицировать. В конце концов биохимик Ллойд Коновер удалил атом хлора и обнаружил, что полученная формула, тетрациклин, может устранять тиф и хламидиоз, сифилис и бруцеллез, пятнистую лихорадку и холеру 12.

Это стало радостной новостью для пациентов.

Компанию Pfizer это обрадовало еще больше, поскольку теперь у нее был запатентованный препарат для продажи. Компания наняла энергичного молодого торгового представителя по имени Артур Саклер, чтобы продавать тетрациклин и его близкие аналоги (также разработанные учеными Pfizer) напрямую врачам. Это была новая и революционная идея, имевшая огромный успех. К 1951 году тетрациклины составляли четверть всех антибиотиков, назначаемых в Соединенных Штатах 13.

Мы не просто победили микробы – мы изменили сами законы природы, чтобы сделать эту победу возможной. В течение следующих 20 лет большинство новых антибиотиков были созданы в лабораториях, а не взяты из природы.

Параллельно мы изобретали новые средства защиты от болезней, вселявших в нас страх на протяжении веков.

Главным инструментом в этом стала вакцинация – на тот момент еще молодая непривычная технология. Вакцина против оспы, разработанная Дженнером, получила широкое распространение, но была далека от повсеместного применения. Однако в 1948 году появилась новая комбинированная вакцина, которая обещала победить три тяжелые детские болезни – коклюш, дифтерию и столбняк – с помощью одной инъекции.

Вакцина от коклюша, разработанная несколькими годами ранее, не прижилась, хотя коклюш (по словам педиатра XIX века Чарльза Уэста) был «одной из самых страшных болезней, с которыми нам когда-либо приходилось сталкиваться»:

«Каждый приступ кашля… состоит из ряда коротких частых выдохов, настолько сильных и следующих друг за другом с такой скоростью, что легкие в значительной степени опорожняются от воздуха и ребенок в силу их продолжительности оказывается на грани удушья. Наконец, ребенок делает глубокий, громкий, звучный вдох, тот самый всхлип, от которого болезнь и получила свое название» 14.

Одни юные жертвы просто переставали дышать; другие получали повреждения головного мозга из-за недостатка кислорода или кашляли так сильно, что ломали ребра.

Ежегодно от коклюша умирали не менее 10 000 детей. Среди них – двухлетняя Люси Джефферсон, дочь Томаса Джефферсона. В 1782 году на время своей поездки во Францию он оставил малышку на попечении родственников из Виргинии. Девочка заболела коклюшем и умерла неделю спустя. «Она сильно страдала», – написала ее тетя отсутствующему отцу. Письмо с известием о смерти ребенка было доставлено Джефферсону во Францию маркизом де Лафайетом, который как раз находился в Виргинии, когда маленькая Люси заболела 15.

Еще более страшным заболеванием, чем коклюш, была дифтерия, убивавшая детей с особой жестокостью. Писательница Нэнси Фридман описала историю своей подруги Кэтрин Мэри Фланниган, потерявшей двоих детей от дифтерии, в бестселлере «Миссис Майк»:

«Ральф начал кашлять слюной с серыми вкраплениями. Его маленькое тельце извивалось. Каждый орган в нем напрягался, пытаясь вдохнуть воздух. Почему я сама не могу вдохнуть за него? Почему? Хриплый скрежещущий звук сменился бульканьем. Ральф поизвивался и замер. Майк наклонился над ним. Когда он поднял голову, я поняла. Наверное, я знала это и раньше. Он обнял меня, но я вырвалась. „Нет! – сказала я. – Нет, нет!“ Семь часов спустя мы потеряли Мэри Арун. Я сказала ей, что мы снова поедем на санях, что она может оставить щенка дома, что он может спать на ее кровати. Я обещала ей все что угодно. Но желтая оболочка разрослась в горле, удушая ее. Я держала на ее теле горячие компрессы, пока она внезапно не перестала извиваться» 16.

Эпидемии дифтерии уносили жизни целых семей. Болезнь свирепствовала во всех странах мира. В Дании в 1860-х годах число случаев дифтерии выросло с 550 в 1861 году до 121 826 в 1865 году, при этом умирали тысячи людей. В Бухаресте умирала половина заболевших. Дифтерия прокатилась по Бостону, Нью-Йорку и Филадельфии. В 1920-х годах в Америке ежегодно умирали 15 000 детей. В начале века была разработана противодифтерийная сыворотка, но она часто оказывалась некачественной, а иногда даже убивала тех, кого должна была защищать 17.

Третье заболевание, столбняк, было (как писал врач Дэвид Брюс в 1920 году) «одной из самых ужасных болезней, созданных природой для того, чтобы мучить человечество. Никто из свидетелей не может ее забыть. Несчастная жертва, каждые несколько минут испытывающая сильнейшие судороги, выгнутая до такой степени, что только голова и пятки касаются кровати, с плотно сжатыми зубами, неспособная есть или пить, с лицом, выражающим чудовищные мучения, наконец милосердно освобождается смертью» 18.

Столбняк обитал в земле и на ржавом грязном металле: гвоздях, лезвиях и шипах. Он убивал младенцев вскоре после рождения из-за инфицированной пуповины (в сельской местности от этой болезни умирал каждый двенадцатый младенец), солдат, раненых на поле боя, фермеров и домохозяек, складских рабочих и музыкантов.

Лестер Хилл записывался на шести разных лейблах, играл на гитаре, ударных и исполнял вокальные партии под псевдонимом Джо Хилл Луис. Он работал на Сэма Филлипса, впоследствии ставшего продюсером Джонни Кэша и Элвиса Пресли («Он был первым связавшимся со мной чернокожим артистом», – позже писал Филлипс), но музыка не приносила достаточного дохода, поэтому в те дни Лестер Хилл работал слугой и садовником у семьи Канале, местной мемфисской элиты.

Однажды летом Хилл порезал руку, разбрасывая удобрения. Большой палец и подушечка ладони покраснели, стали горячими и болезненными. У него не было денег на врача, поэтому он перевязал рану и продолжил работу.

Но несколько дней спустя он проснулся с мучительной болью в шее и плечах, которые были настолько напряжены, что он не мог удобно лечь. Мышцы рук начали сжиматься в спазме; за ними последовали мышцы челюсти, сжимавшиеся так сильно, что он сломал зуб. Спазмы становились все сильнее и сильнее. Вскоре он больше не мог глубоко дышать. Сердце начало колотиться так сильно, что грудь ходила ходуном. Он чувствовал пульсацию крови в шее, и вскоре она потекла из носа.

Мучаясь от боли, Лестер все же доковылял до больницы, но было уже слишком поздно. Он умер на следующий день, став одной из многих жертв бактерии Clostridium tetani.

* * *

В течение десятилетия вакцина АКДС – новая эффективная (и безопасная) комбинированная вакцина против дифтерии, коклюша и столбняка в одной дозе – снова изменила наш мир. Изнурительный кашель, оболочка, перекрывающая доступ воздуха, судороги, ломающие кости, – всего этого можно было избежать. Число случаев всех трех заболеваний резко сократилось, а смертность снизилась до минимума.

Затем в 1954 году коварная болезнь столкнулась с защитным барьером в виде вакцинации.

На протяжении 1940-х годов эпидемия полиомиелита усиливалась с каждым годом. Сам президент Соединенных Штатов Рузвельт в детстве перенес это заболевание.

В 1951 году произошла очередная вспышка полиомиелита, третья по тяжести за всю историю, а в 1952-м эпидемия разгорелась с новой силой, удвоив число заболевших. Умерли тысячи людей. Еще тысячи стали инвалидами.

Полиомиелит распространялся там, где играли дети, и делал детские радости смертельно опасными. Бейсбольные сезоны отменялись, бассейны закрывались, парки и улицы пустели, как и детские площадки. Доставленные продукты оставляли на крыльце, чтобы покупатели могли обработать их дезинфицирующим средством, прежде чем до них дотронуться. Автомобилисты, проезжавшие через города, где свирепствовал полиомиелит, даже не останавливались подкачать шины, опасаясь, что болезнь может последовать за ними домой. У приемных отделений выстраивались очереди из 15–20 автомобилей скорой помощи. Проведенный опрос общественного мнения показал, что полиомиелит – второй по величине страх американцев, уступающий лишь страху перед ядерным холокостом 19.

Уроженец Нью-Йорка Джонас Солк, работавший в лаборатории в обшарпанном подвале больницы при Питтсбургском университете, намеревался заниматься изучением гриппа, кори и простуды. Но американское правительство предлагало крупные федеральные гранты любому, кто мог бы решить проблему полиомиелита, как и хорошо финансируемый некоммерческий Национальный фонд борьбы с детским параличом (40 лет спустя он сменил название на «Марш десятицентовиков»). Привлеченный таким финансированием, Солк начал разрабатывать «инактивированную вакцину», которая обеспечивала бы иммунитет против полиомиелита, не неся при этом риска заражения (постоянная проблема предыдущих попыток создания вакцины). Национальный фонд выделил лаборатории Солка почти миллион долларов в виде грантов, и Джонас собрал фанатично преданную своему делу и исключительно квалифицированную команду. К началу 1954 года его вакцина была готова к испытаниям 20.

Солк воспротивился идее традиционного двойного слепого исследования, где половина детей, которым делали инъекцию, получала бы плацебо. Эпидемия была слишком опасна, угроза смерти слишком реальна, а его вера в свою работу слишком сильна. Он настаивал на том, чтобы каждый участник получил настоящую вакцину. В итоге пришли к компромиссу: более двух третей детей получили вакцину, а чуть меньше трети – плацебо. Итак, 26 апреля 1954 года первый участник крупнейшего в истории испытания лекарственного препарата, шестилетний Рэнди Керр из Маклина, штат Виргиния, протянул руку для инъекции 21.

Отношение общества к вакцинам в целом, не говоря уже о совершенно новой вакцине, оставалось неоднозначным. Но эпидемии предыдущих двух лет привели к тому, что школы и детские лагеря закрывались, а дети оказались в заточении в жарких и переполненных домах, чтобы оставаться в безопасности летом. Родители добровольно записали на новую вакцину почти 650 000 детей. Их чествовали как пионеров борьбы с полиомиелитом.

Вакцина Солка против полиомиелита оказалась поразительным, изменившим жизнь и бесспорным успехом. В течение четырех лет число случаев полиомиелита в Соединенных Штатах сократилось на 85 %. Еще через четыре года заболеваемость полиомиелитом в Америке практически сошла на нет, сократившись с 35 000 случаев в 1953 году, незадолго до начала испытаний вакцины, до всего 161 случая в 1961 году 22.

Движение вперед продолжалось. Вакцину против кори разработали в начале 1960-х годов, а затем объединили с вакцинами против паротита и краснухи для создания вакцины MMR, которая применяется и по сей день. Новые антибиотики продолжали выходить из фармацевтических лабораторий. Благодаря неомицину, мази для местного применения, царапины, укусы насекомых и ссадины на коленях перестали предвещать смерть. Эритромицин и его аналоги могли уничтожить стрептококковую ангину, ушные инфекции, бронхит, инфекции мочевыводящих путей, пневмонию и даже хламидиоз, сифилис и гонорею. Ванкомицин, впервые появившийся на рынке в 1955 году, оказался эффективным средством против бактерий, выработавших резистентность к пенициллину, – это явление воспринималось как крошечная тучка на сияющем победоносном горизонте. Чем больше мы использовали антибиотиков, тем чаще бактерии развивали к ним устойчивость, но ванкомицин давал надежду, что и эту проблему мы способны решить. В начале 1960-х годов плесень, обнаруженная в сточных водах, была преобразована в цефалоспорины, полезные для пациентов, у которых оказалась аллергия на пенициллин. Они стали самыми назначаемыми антибиотиками в мире 23.

Казалось, не было ничего, с чем бы мы не смогли справиться. В почве, море и даже сточных водах мы внезапно смогли найти новые средства от болезней, мучивших нас с древних времен. Мы были в восторге.

Реальность, которая сопровождала нас испокон веков – болезни и недуги, преследовавшие каждую семью, – просто исчезала. В 1951 году сэр Фрэнк Макфарлейн Бернет, австралийский вирусолог, один из ведущих специалистов по эпидемиям (девять лет спустя он получит Нобелевскую премию по медицине), написал в журнале Scientific American:

«Наиболее важное текущее изменение – это быстрое снижение значимости инфекционных заболеваний… При полном использовании уже имеющихся у нас знаний возможен эффективный контроль над всеми важными инфекционными заболеваниями, за исключением полиомиелита».

11 лет спустя, когда вакцинация против полиомиелита шла полным ходом, он повторил это утверждение еще более категорично:

«Середину XX века можно рассматривать как конец одной из важнейших социальных революций в истории: практически полное искоренение инфекционных заболеваний как значимого фактора в общественной жизни» 24.

Практически полное искоренение инфекционных заболеваний. Примерно 30 лет спустя врач Джон Д. Аррас назвал эту эпоху pax antibiotica: относительно короткий и спокойный период, в течение которого мы были «хорошо защищены антисептическими методами и антибиотиками» и поэтому в большинстве случаев чувствовали себя непобедимыми. Во всем мире детская смертность сократилась более чем на 90 %. Антибиотики применялись с безграничной уверенностью. Закономерности жизни и смерти, неотъемлемая часть человеческого существования на протяжении тысячелетий, внезапно изменились, и этот сдвиг был настолько радикальным, что получил еще одно название: Великий переход к снижению смертности – беспрецедентное увеличение продолжительности жизни во второй половине XX века.

Великий переход к снижению смертности изменил наш мир в тысячах проявлений, как глобальных, так и локальных.

Дети выживали. И поскольку выживание всех детей, а не только богатых и удачливых, стало реальной возможностью, дискуссия об их благополучии переместилась в число основных пунктов более агрессивной правительственной повестки. В 1959 году Организация Объединенных Наций признала эту реальность Декларацией прав ребенка, которая подтвердила, что каждому ребенку «должно принадлежать право на здоровые рост и развитие; с этой целью специальные уход и защита должны быть обеспечены как ему, так и его матери, включая надлежащий дородовой и послеродовой уход. Ребенку должно принадлежать право на надлежащие питание, жилище, отдых и медицинское обслуживание… На обществе и на органах публичной власти должна лежать обязанность осуществлять особую заботу о детях, не имеющих семьи, и о детях, не имеющих достаточных средств к существованию. Желательно, чтобы многодетным семьям предоставлялись государственные или иные пособия на содержание детей… Ребенок имеет право на получение образования, которое должно быть бесплатным и обязательным, по крайней мере на начальных ступенях».

Еда, жилье, медицинская помощь, бесплатное образование… Детей можно было спасти, но после спасения о них нужно было заботиться. Права ребенка стали прямым следствием нашей победы над инфекционными заболеваниями.

Выживание детей изменило и жизнь женщин – им больше не нужно было рожать восемь детей в надежде, что хотя бы один доживет до взрослого возраста. Рождаемость резко упала. Всего за несколько десятилетий ценность контрацепции сравнялась с ценностью фертильности. Идеи активистки Маргарет Сэнгер, которая с 1916 года боролась за доступность противозачаточных средств, наконец нашли отклик в обществе. Крупный грант от ее фонда «Планирование семьи» позволил биологу Грегори Пинкусу разработать оральные противозачаточные таблетки и в 1956 году провести крупномасштабное исследование в Пуэрто-Рико (Пинкус работал в Массачусетсе, где в то время ученым было запрещено проводить исследования в области контрацепции, в отличие от Пуэрто-Рико).

У участниц испытаний в Пуэрто-Рико наблюдался целый ряд побочных эффектов, множество случаев нежелательной беременности, а также три случая смерти, которые так и не были должным образом расследованы. Но, опираясь на результаты, представленные исследователями, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США одобрило оральные контрацептивы в 1960 году. Противозачаточные таблетки навсегда изменили жизнь женщин, став еще одним следствием Великого перехода к снижению смертности.

Головокружительная победа над болезнями подтолкнула нас к еще более смелым открытиям. Вслед за антибиотиками мы выпустили первые имплантируемые кардиостимуляторы в 1960 году, провели реплантацию 1962 году и разработали новые методы химиотерапии в 1960-х и 1970-х годах. Изучение ДНК, начавшееся с работ Джеймса Уотсона, Фрэнсиса Крика и Розалинд Франклин в 1950-х годах (и популяризованное в книге Уотсона 1968 года для широкой публики «Двойная спираль»), привело к секвенированию ДНК, позволив нам начать понимать генетические компоненты заболеваний, которые раньше считались случайными.

А затем мы полетели на Луну.

Только покорив эту земную сферу, мы смогли перейти к следующей. Короткометражный фильм 1956 года, выпущенный Pfizer в честь своих чудодейственных антибиотиков тетрациклинового ряда, блестяще это демонстрирует. Маленький мальчик лежит в постели, апатично играя со своей игрушечной ракетой, в то время как его брат в космическом шлеме стреляет в него из дверного проема из игрушечного лазерного пистолета. Приходит врач, чтобы дать мальчику тетрациклины: величайшее достижение медицины – как объясняет рассказчик – за последнюю сотню лет. «Новые горизонты существуют», – произносит рассказчик, а медицинская помощь ребенку перемежается кадрами спиральных галактик и ракет, взлетающих в космос:

«Захватывающие горизонты ждут нас в удивительных мирах за пределами телескопа. Благодаря современным медицинским достижениям сегодня живы люди, которых, возможно, раньше никогда бы не удалось спасти. Можно лечить болезни, которые еще вчера могли бы привести к ужасным последствиям. Границы здоровья и благополучия, о которых 100 лет назад даже мечтать не могли, уже пересечены. Это часть наследия ныне живущих мальчиков. И часть их права мечтать так, как они хотят» 26.

Ребенок проглатывает антибиотики, а его игрушечный космический корабль превращается в полноразмерный космический аппарат. За победой над болезнью сразу же последовала победа над открытым космосом.

Победы продолжались. С 1979 года магнитно-резонансная томография показала нам ранее загадочные внутренние механизмы черного ящика человеческого тела. Впервые ген наследственного заболевания был картирован на хромосоме в случае болезни Хантингтона в 1983 году. К 1990 году был запущен проект «Геном человека», международная инициатива по секвенированию, пониманию и в итоге взятию под контроль всего генетического кода.

Непреклонным оставался рак, но его, несомненно, можно было победить, если вложить в это достаточно ресурсов. В 1969 году филантроп Мэри Ласкер, давняя активистка борьбы с онкологическими заболеваниями, основала «Гражданский комитет по борьбе с раком» и разместила полностраничные объявления в газетах The New York Times и The Washington Post. Обращение, адресованное тогдашнему президенту Ричарду Никсону, гласило:

«В прошлом году от рака умерло более 318 000 американцев. В этом году, господин президент, в ваших силах начать усилия, направленные на искоренение этого проклятья… Америка может это сделать. Наши ведущие исследователи рака нисколько не сомневаются, что окончательный ответ на вопрос о раке можно найти… Мы так близки к излечению от рака. Нам не хватает только воли, денег и всестороннего планирования, которые потребовались для отправки человека на Луну».

Никсон отреагировал. В 1971 году на торжественной, транслировавшейся по телевидению церемонии он подписал «Национальный закон о борьбе с раком», удвоив федеральные средства, выделяемые на исследования онкологических заболеваний, и учредив новое «Национальное управление по борьбе с раком» с целью «победить рак как можно раньше» 27.

Это стало началом американской «войны с раком». С политической точки зрения это была прекрасная инициатива, поэтому президент Джо Байден в 2016 году объявил о начале «Лунной миссии по борьбе с раком: искоренению рака в том виде, в каком мы его знаем». С научной точки зрения это было абсурдно. Как отметил журналист Дэниел Гринберг два десятилетия спустя (за это время война принесла мало побед), значительные средства могут гарантировать инженерный триумф, но одних денег для разгадки тайн недостаточно 28.

Но мы в это не верили, особенно после того, как Великий переход к снижению смертности помог нам надеть новые розовые очки, через которые мы стали смотреть на наше тело и окружающий мир. Постоянное чувство страха исчезло. Наше существование стало очаровательным и триумфальным. Экономика процветала (несмотря на несколько мигающих предупреждающих сигналов). Мы могли контролировать свое тело: инфекции, репродуктивную систему, болезни.

Мы были непобедимы.