Мы продолжали бороться.

Но при этом продолжали умирать.

* * *

Вам пять лет.

Каждый новый день не похож на предыдущий. Поэтому, когда жарким летним утром у вас начинают болеть ноги, вы воспринимаете это как очередной неожиданный поворот в странном и непредсказуемом мире. Вы немного плачете, вернувшись домой из детского сада. Мама дает вам конфету, и на какое-то время вы забываете о боли. Вы ужинаете (проглатывая омерзительные зеленые овощи), играете в крестики-нолики с братом, пока не надоест, а затем, зевая, сворачиваетесь калачиком со своей плюшевой собачкой Атлантом и засыпаете.

Холодным утром вы открываете глаза и, как всегда, видите свет, проникающий сквозь клетчатые шторы. Но все остальное уже не то. Ноги онемели, вы их не чувствуете. Атлант рядом. Вам хочется прижать его к себе, чтобы получить утешение и поддержку, но, потянувшись к нему, вы понимаете, что руки вас не слушаются.

Что-то сжимает вам горло. «Мама!» – пытаетесь прокричать вы, но издаете лишь писк. Она не услышит. Вы видите дверь: если получится пройти через нее, вы найдете маму, и она сделает так, чтобы руки и ноги снова заработали.

Край кровати совсем рядом. Вы тяжело дышите, двигаете плечами и бедрами (они, кажется, еще работают), приближаетесь к краю и… падаете.

На короткое время вы теряете сознание.

И вот вы лежите на полу, накрытая одеялом и с подушкой под головой. Рядом с вами на коленях стоит мамин врач. Он вам никогда не нравился; у него пожелтевшие усы и дыхание отдает дымом, но теперь он смотрит на вас и вытягивает вашу руку.

«Держи руку прямо», – говорит он и отпускает ее. Вы хорошая девочка, поэтому пытаетесь. Вы изо всех сил стараетесь удержать руку в воздухе, но она падает на живот и вы начинаете плакать. Вы разочаровали врача. Дальше становится только хуже. Он делает то же самое с другой рукой, затем с левой ногой, затем с правой. Ни одна из конечностей не делает того, что вы ей говорите. Вы пытаетесь поднять голову и извиниться, но голова тоже не реагирует, и он не слышит, как вы говорите: «Я сделала все, что могла».

Вас зовут Маргарет Скримджер, и у вас полиомиелит 1.

* * *

Маленькую Маргарет срочно доставили в больницу для больных лихорадкой Раш-Грин в Ромфорде, в Восточном Лондоне, где никто так и не сказал, что с ней не так. В течение нескольких месяцев она видела только глаза: все, кто за ней ухаживал, носили маски, как и навещавшие ее родители. Ее окружали дети в «железных легких». По ее собственным словам, это были «огромные металлические резервуары, из которых с одного конца торчала детская голова… Я думала, что туда помещают всех, и просыпалась в панике, опасаясь, что настанет моя очередь». Когда у нее наконец начала восстанавливаться подвижность конечностей, ее подвергли распространенному методу лечения – электростимуляции, от которой она чувствовала себя так, словно ее снова и снова били током. («Спустя годы, – сказала она в интервью, – я узнала, что лечение электростимуляцией было совершенно бесполезным». 2)

Полиомиелит – очень древнее заболевание. Изображения жертв полиомиелита, хромающих и опирающихся на трости, можно увидеть на древнеегипетских рельефах и средневековых европейских картинах. Первое письменное описание относится к 1780-м годам, когда английский врач Майкл Андервуд задокументировал загадочную «слабость нижних конечностей», которая вскоре лишила функциональности одну ногу ребенка по имени Вальтер Скотт (позже он напишет роман «Айвенго») 3.

Хотя об этом «детском параличе» знали, встречался он относительно редко. Лишь в начале XX века начали распространяться небольшие вспышки по всему миру, усиливаясь до тех пор, пока полиомиелит не достиг пандемического статуса в 1916 году.

Теперь мы знаем, что полиомиелит – это хитрый и устойчивый вирус. Он постоянно мутировал, создавая вариации, способные заразить даже тех, кто переболел и имел антитела к предыдущим штаммам. Из-за постоянно меняющегося облика полиомиелита пандемия XX века также вызвала панику: это явно было инфекционное заболевание, но через чихание и простой физический контакт, казалось, не передавался. Кипячение воды и употребление только пастеризованного молока не давали никакого результата. Ни одно из известных нам средств и методов лечения, казалось, не могло его предотвратить.

Когда в 1916 году число случаев заболевания резко начало расти, охваченные паникой родители винили домашних кошек, ядовитых гусениц, радиоволны, заплесневелую муку, резиновые подгузники и шведский крыжовник. Год за годом тысячи людей умирали; еще тысячи (включая будущего президента США Франклина Делано Рузвельта) страдали от пожизненного паралича ног или легких. Профилактики не существовало, как и эффективной вакцины (и не будет еще десятилетия) 4.

Однако полиомиелит был всего лишь предвестником беды, красным флагом, развевающимся на горизонте; лишь первой из пандемий ХХ века.

* * *

Вскоре после полиомиелита последовала смертоносная эпидемия гриппа 1918 года.

Первая волна заболевания весной 1918 года прошла легко. Люди страдали от симптомов гриппа (лихорадки, боли в горле, мигрени), как это бывало с XVI века. Эта фаза в основном сеяла хаос в армейских лагерях и на военных кораблях. Это был последний год Первой мировой войны; солдаты и моряки спали рядами, тесно прижавшись друг к другу, без достаточного количества душевых, раковин для мытья рук и чистого постельного белья – в идеальных условиях для гриппа. И конечно же, он стремительно распространялся по армиям всех стран. Молодые люди временно слегли из-за болезни, передвижение войск застопорилось.

Но потом им становилось лучше.

Однако в период с марта по август что-то произошло. Осенью грипп снова начал распространяться и на этот раз он убивал жестоко и быстро. Его жертвы, в подавляющем большинстве молодые и здоровые, начинали хрипеть, а затем сначала становились темно-коричневыми, а потом темно-синими – у них начиналось легочное кровотечение и они захлебывались собственной кровью. Парижский врач описал пожилого больного, которого посетил на бульваре Сен-Жермен, как «совершенно черного» из-за сгустков крови под кожей. В армейских лагерях молодые солдаты кашляли так сильно, что у них разрывались мышцы живота и отрывались реберные хрящи. Кровь шла из ушей, носа и горла. В Нью-Джерси лагерь Мерритт увеличил число палат для больных гриппом с одной до 51. В лагере Мид в Мэриленде смертность составляла один из четырех 5.

Этот грипп вышел далеко за пределы армейских лагерей. В бразильском городе Рио-де-Жанейро погибло так много мирных жителей, что их семьи клали ноги трупов на подоконники, чтобы городским гробовщикам было легче их забрать. Когда государственные службы оказались перегружены, разлагающиеся тела выбрасывали на улицу. «На моей улице, – позже писал один очевидец, – из окна можно было увидеть целое море трупов» 6.

Первый год эпидемии гриппа унес почти 50 миллионов человек, а общее число жертв может достигать 100 миллионов. Только в Испании погибло четверть миллиона человек.

Из-за ограничений, наложенных Первой мировой войной на европейскую и американскую прессу, только испанские газеты открыто сообщали о масштабах разрастающейся эпидемии. Это и привело к тому, что пандемию 1918 года стали называть пандемией испанского гриппа (хотя сами испанцы называли болезнь французским гриппом) 7.

Даже когда пандемия утихла, новый штамм гриппа оставил неизгладимые следы своего присутствия. Целое поколение детей, находившихся в утробе матери в момент разгара пандемии, оказались ниже ростом и имели инвалидность. Частичная глухота (одной из жертв был венгерский композитор Бела Барток), постоянные проблемы с равновесием, депрессия и галлюцинации часто преследовали их всю жизнь 8.

По пятам за гриппом неотступно следовала сонная болезнь (Encephalitis lethargica). Пациенты впадали в сонливое состояние, но все еще осознавали происходящее вокруг и в некоторой степени могли даже реагировать на команды. В 1920 году врач Фредерик Тилни описал течение летаргического энцефалита у своих пациентов, в том числе симптоматику 36-летней миссис де ла С.:

«Несмотря на все попытки разбудить ее, она снова засыпала, лишь на несколько секунд открыв глаза и осмысленно ответив на заданные вопросы. Казалось, она не осознавала ничего, кроме того, что очень устала и хочет спать… Когда ее просили открыть глаза, она пыталась выполнить просьбу, но не могла поднять веки… В конце четвертого дня болезни ее перевели в больницу для дальнейшего обследования… Через несколько часов… дыхание прекратилось и, наконец, после нескольких прерывистых попыток вдохнуть пациентка скончалась от дыхательного паралича» 9.

Не менее полумиллиона человек умерли из-за этой болезни. Те, кто выжил, страдали от постэнцефалитического синдрома, оказавшись запертыми в собственном теле без возможности коммуницировать. В мемуарах «Пробуждение» невролог Оливер Сакс рассказывает историю своей работы в 1969 году в так называемой больнице Маунт-Кармель в Нью-Йорке (на самом деле это был дом престарелых Бет Абрахам в Бронксе). Он экспериментально вводил дофамин пациентам, которые всю жизнь провели в этом ужасном постгриппозном полумраке. Леонард Л. (позже его сыграет Роберт де Ниро в экранизации книги Сакса) был «совершенно безмолвен и полностью лишен произвольных движений, за исключением мельчайших движений правой руки»:

«В конце нашей встречи я спросил Леонарда: „Каково это – быть таким, какой вы есть? С чем бы вы это сравнили?“ Он ответил так: „В клетке. Лишенный всего. Как в «Пантере»[24] Рильке“. А затем он оглядел палату и добавил: „Это человеческий зоопарк“» 10.

Даже в 1969 году, спустя десятилетия после первого диагноза сонной болезни, лечения так и не нашлось. Дофамин временно выводил пациентов Оливера Сакса на свет (Леонард, как он писал, был «преисполнен восторгом… как человек, освобожденный из гробницы или тюрьмы, внезапно опьяненный чувством красоты всего, что его окружает»). Но после кратковременного воскрешения Леонард и другие пациенты начали мучиться галлюцинациями, паранойей и маниакальными эпизодами, причем настолько сильными, что от препарата пришлось отказаться. Пробудившиеся спящие погружались обратно в неподвижную безмолвную живую смерть и больше никогда из нее не выходили.

Вдобавок к полиомиелиту, гриппу и сонной болезни с новой силой вернулась давно известная холера. Шестая пандемия холеры началась в Индии (где долгое время активно распространялась среди детей) и оказалась еще смертоноснее, чем предыдущие пять. Иногда она убивала в течение суток. Жертв мучили страшные боли в животе, которые переходили на крупные мышцы рук и ног, скручивая их в подобие кренделя. Их рвало, и они страдали от непрекращающейся диареи. Из-за стремительного обезвоживания их щеки и глаза вваливались, а пальцы рук и ног сморщивались. Их кожа синела, легкие отказывали; сердце трепетало, а затем останавливалось» 11.

В персидском Тегеране умерли тысячи людей, и вскоре после этого смертность от холеры стала набирать обороты в России (уже раздираемой революцией), на западе в Италии (где, как заявил Ватикан, она грозила «принести больше жертв, чем война»), на юге в Африке и на востоке в Таиланде. В Австрии смертность составляла около 50 % от числа инфицированных. В Испании встревоженный гражданин написал: «Изолироваться невозможно, заражение распространяется». Конгресс США санкционировал наем более 10 000 новых сотрудников для работы в карантинных пунктах вдоль всех границ и поручил им не допускать въезда иммигрантов – потенциальных носителей холеры 12.

В течение 1920-х годов болезнь бушевала по всему миру. Погиб по меньшей мере миллион человек, возможно, гораздо больше – точное число неизвестно до сих пор.

Наше оружие не работало. «Современный крестовый поход за здоровье», объявление войны микробам, борьба с грязью и пылью, отношение к иммигрантам как к вторгшимся вражеским силам – ничто из этого не помогало нам оставаться здоровыми.

Пришло время сменить мечи на щиты.

* * *

Чем вы воспользуетесь, чтобы высморкаться? На раковине в ванной вашей мамы, в вашем гостиничном номере или на стойке регистрации у стоматолога наверняка найдется коробочка с салфетками.

Возможно, на вашей коробке с салфетками не написано Kleenex, но в 1920-х годах, когда люди умирали по всему миру, бумажные салфетки Kleenex стали первым одноразовым щитом для защиты от болезней – первым ручейком того, что вскоре превратилось в стремительный поток одноразовых товаров.

Эти салфетки, как и многие другие технические достижения, появились благодаря войне. Во время Первой мировой войны хлопок для бинтов становился все более дефицитным, поэтому производитель бумаги Kimberly, Clark and Co изобрел одноразовое волокно-заменитель под названием «целлюкоттон», изготовленное из легкодоступной древесной целлюлозы. Но после Компьенского перемирия, заключенного 11 ноября 1918 года, спрос на целлюкоттон резко упал. Армия США расторгла контракты, и тысячи тюков этого материала пылились на складах без присмотра.

Поэтому компания изменила стратегию. Рабочие стали разглаживать целлюкоттон в более тонкие квадратные листы, и он впервые появился на рынке в 1924 году как Kleenex – одноразовая салфетка для снятия макияжа и крема. «Рекомендовано знаменитыми красавицами! – гласила первая реклама. – Звезды сцены годами знали этот секрет чистой и сияющей кожи… Используйте один раз и выбросьте».

Однако маркетологи вскоре поняли, что этот традиционный призыв к тщеславию не принесет столько продаж, сколько обещание улучшения здоровья в условиях неопределенности и пандемии. Компания (которая в 1928 году стала Kimberly-Clark) вскоре изменила название товара с «Очищающие салфетки Kleenex» на «Одноразовые носовые платки Kleenex» и сделала гораздо более мощный и наглядный призыв к потребителям: одноразовые носовые платки Kleenex могли предотвратить болезни именно потому, что их можно было использовать один раз, а затем выбросить.

«Не носите простуду в кармане!» – так компания Kimberly-Clark призывала покупателей, играя на многолетнем страхе перед носовыми платками (особенно как носителями туберкулезных микробов). Еще в 1898 году Phila-delphia Medical Journal призвал к созданию «дешевого, сравнительно непроницаемого и мягкого носового платка, который можно сжечь». В 1904 году секретарь военно-морского флота пожаловался, что носовые платки, «содержащие сухой измельченный туберкулезный материал», распространяют болезни на борту кораблей 13.

Для тех, кто не хотел возиться с тройным кипячением и сушкой на солнце тканевых платков или рисковать использованием зараженной ткани, Kleenex стал предпочтительным выбором. «Никакой опасности заражения!» – гласила реклама, обещая, что Kleenex – это «носовые платки для здоровья». В 1931 году компания Kimberly-Clark потратила более 1,1 миллиона долларов (что эквивалентно инвестициям в размере 23 миллионов долларов в 2025 году) на рекламную кампанию Kleenex. 15 лет спустя протофеминистский мультипликационный персонаж Маленькая Лулу стала официальным лицом Kleenex, что вывело как сам продукт, так и Лулу на коммерческий уровень и ее изображение появилось на рекламном щите на Таймс-сквер. А в 1951 году носовые платки Kleenex даже объединились с компанией Walt Disney для создания короткометражного фильма «Как подхватить простуду» 14.

Его стоит посмотреть. В этом фильме – классический сплав гиппократовской и микробной теорий. Обычный человек заболевает, после того как танцует до изнеможения, а затем сидит на сквозняке, недосыпает и пропускает завтрак. «Сопротивление вашего организма полностью исчерпано, – произносит рассказчик на фоне нарисованной свечи, догорающей с двух концов. – Вы стали легкой добычей для первого попавшегося микроба». А их так много. Полный знакомый кашляет на нашего Обычного человека на улице, выпуская облако инфицированного микробами пара, и протягивает зараженную руку для рукопожатия. После этого Обычный человек покупает газету у сопливого мальчишки, едет на поезде с дышащими микробами попутчиками, а затем сам чихает на коллег и таким образом передает заразу бесчисленным сотням людей:

«Даже когда вы разговариваете, в воздух разлетаются облака зараженных капель. Кашель распространяет их дальше. Чихание разносит их повсюду. Это невидимая угроза только и ждет, чтобы ее вдохнули другие люди… Посмотрите, сколько всего вы трогали в этой комнате. Телефон, посуда, постельное белье, ваша одежда – все загрязнено. Знаете, эти микробы могут заразить других людей через несколько дней или даже недель».

Когда Обычный человек наконец-то использует носовой платок Kleenex, чтобы сдержать «кашель и чихание», он прячет его в карман и рассказчик снова поправляет его: «Ах, ах, не прячь простуду в карман. Выбрасывай салфетки там, где не заразишь других людей» 15.

«Не прячь простуду в карман» – этот лозунг звучал на протяжении нескольких десятилетий. Не распространяйте болезни, храня вещи, которые легко можно выбросить.

Kleenex стал лишь первым этапом формирования одноразовой культуры. С 1920-х годов мы пытались защитить себя с помощью десятков одноразовых предметов.

После триумфа платков в первую очередь Kleenex сконцентрировались на том, что и так требовалось каждый раз выбрасывать, например туалетной бумаге. До 1920-х годов ею пользовались немногие – экономные семьи, как правило, для гигиены после туалета предпочитали тряпки, губки, обрезки бумаги и кукурузные початки. Но после появления Kleenex маркетинговые кампании объяснили все опасности использования многоразовых тряпок, кишащих микробами. Компания Scott Paper обещала, что туалетная бумага ScotTissue не только «мягкая, как старый лен», но еще и «ответственность матери. Она не может позволить себе то, что не защищает здоровье и комфорт ее детей или не способствует им… Матери во всем мире выбирают ScotTissue из-за… ее бесспорной чистоты» 16.

На самом деле не существовало никаких научных доказательств того, что одноразовая туалетная бумага предотвращает распространение инфекций (и, по сути, их нет до сих пор). Но производители туалетной бумаги хвастались безупречной чистотой своего продукта. «Pure White ЗАЩИЩЕНА от пыли и микробов ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ бумажной оберткой на каждом рулоне!» – трубила компания A.P.W. Paper. Британская туалетная бумага Izal была признана лучшим средством для «здоровья семьи», потому что «каждый гладкий лист обработан дезинфицирующим средством Izal». А производители лечебной туалетной бумаги Gayetty’s строго предупреждали: «Многие люди сами навлекли на себя гибель, физическую и психическую, пренебрегая вниманием к обычным вещам… Используйте бумагу, изготовленную из чистейшего материала и обработанную с величайшей заботой» 17.

Обращение к людям, заботящимся о своем здоровье, оказалось крайне успешным (хотя обозначу: обрабатывать туалетную бумагу дезинфицирующим средством бессмысленно, поскольку микробы не интересуются человеческим анусом). В Соединенных Штатах производство туалетной бумаги выросло с примерно 4000 тонн в 1879 году до почти 80 000 тонн в 1919 году, а к 1949-му достигло почти 500 000 тонн в год. Во время Второй мировой войны американские солдаты запасались выданными армией влагонепроницаемыми пакетами туалетной бумаги еще более жадно, чем сигаретами, и громко возмущались, когда были вынуждены использовать более примитивные запасы, захваченные у немецких противников.

Одним из главных преимуществ туалетной бумаги была ее абсолютная одноразовость. Она не слипалась в комки и не всплывала, оставляя неприятное напоминание о том, что вы только что с ней сделали. Она просто исчезала.

В этом отношении она сильно превосходила старые методы. В научном исследовании 1945 года различные материалы для подтирания разделили на листы размером 11,5 на 13 см и ученые проверили, сколько листов самые популярные модели унитазов могут смыть за один раз, не засоряясь. Получились следующие результаты: два листка оберточной бумаги, восемь листков из страниц каталога, телефонного справочника или газеты и 59 листков туалетной бумаги 18.

Туалетная бумага быстро и без лишних хлопот исчезала в относительно новых унитазах со смывом и пропадала навсегда.

То же самое касалось и первых одноразовых менструальных прокладок. Женщины во всем мире долгое время использовали ткань для впитывания менструальной крови: чаще всего это были тряпки из травы или волокна в Южном полушарии и ткань или фланель на Западе. Бережливые женщины стирали прокладки и использовали их повторно. Но затем медсестры Первой мировой войны обнаружили, что бинты из целлюкоттона, используемые в полевых госпиталях, впитывают гораздо больше жидкости и после использования их можно просто выбросить. После перемирия компания Kimberly-Clark ухватилась за возможность использовать еще больше своих запасов целлюкоттона для производства продукта, который понадобится половине человечества. Одноразовые прокладки продавались под брендом Kotex (сокращение от cotton texture – текстура хлопка), а дизайн коробки подчеркивал медицинское происхождение этих прокладок с помощью крестообразного логотипа, напоминающего Красный Крест 19.

Прокладки Kotex оказались гораздо удобнее тканевых, поскольку не затвердевали и не натирали, когда промокали насквозь. Это было практично и очень кстати.

Но их агрессивно рекламировали и как решение другой проблемы, о существовании которой большинство потребителей даже не подозревали: риска того, что ужасные микробы могут поселиться в самых чувствительных местах человеческого тела. Заболевания матки, предупреждал доктор Джордж Уильямсон, «консультирующий врач» Kimberly-Clark, могли быть «результатом нечистых, неправильно изготовленных прокладок, плохо впитывающих выделения». В отличие от них, Kotex были «защищены от микробов» (не говоря уже о «результатах многолетних лабораторных экспериментов»). Другие компании вскоре подхватили тренд на одноразовые средства гигиены и добавили новые антибактериальные свойства. Один из примеров – прокладки Quest с «дезодорирующим порошком». «Женские проблемы коварны, – гласила реклама. – Запах вызывается бактериями, воздействующими на выделения организма и пот. Теперь химики уничтожают эти запахи с помощью новых прокладок Quest с безопасным гигиеничным порошком». И самое главное, как говорилось в рекламе 1931 года, эти прокладки были «утилизируемыми, мгновенно и полностью». «Как салфетка! – хвасталась реклама 1924 года в журнале Good Housekeeping. – Никаких неудобств или смущения» 20.

Женщины менструировали на протяжении тысячелетий, но только в 1920-х годах это состояние потребовало применения дезинфицирующих средств и немедленной утилизации предметов гигиены.

* * *

Появлялось все больше и больше одноразовых товаров, а рост их продаж был обусловлен нашим страхом перед микробами.

В 1920 году Johnson & Johnson, американская компания, основанная фармацевтом Робертом Джонсоном и его братьями для продажи хирургических бинтов, представила лейкопластырь – инновационное сочетание марли и клейкой ленты, объединенных в одну легко наклеиваемую полоску, которую затем можно было выбросить. Лейкопластырь Band-Aid, как назвали его Джонсоны, мог защитить уязвимую кожу от угрозы невидимых микробов: «Даже малейшая травма может инфицироваться, – гласила реклама Johnson & Johnson в журнале Life. – Никогда не рискуйте! Наклейте BAND-AID!»

Лейкопластыри мгновенно стали главным источником прибыли компании, а правительство США даже включило их в аптечки первой помощи, выдаваемые солдатам Второй мировой войны на передовой. К 1968 году лейкопластыри стали настолько культовыми, что их включили в снаряжение экипажей лунных миссий «Аполлон-8» и «Аполлон-11». Миллионы лейкопластырей выбрасывались на свалки и в мусорные баки 21.

Затем появились бумажные стаканчики, тарелки и миски.

В 1933 году была основана организация с громким названием: Институт чашек и контейнеров (уточнение «бумажных» добавили в 1938 году). При нем организовали Комитет общественного здравоохранения, церемониально предостерегающий потребителей от «взаимного обмена слюной».

«Нержавеющая сталь не помешает окунуть палец в суп, – заявил председатель Комитета общественного здравоохранения. – Многие стаканы, испачканные губной помадой, – это следствие неумелого использования современного посудомоечного оборудования… Хотя некоторые предприимчивые бары предлагают одноразовое применение, большинство из них просто ополаскивают каждый стакан. В результате микробы просто принимают ванну… Исследование стаканов из 20 баров показало, что в среднем на каждом из них содержится 7 000 000 колоний бактерий» 22.

Ответом, конечно же, стала бумага: одноразовые бумажные стаканчики и контейнеры.

Статус Института бумажных стаканчиков и контейнеров как некоммерческой организации скрывал тот факт, что он был создан крупнейшими компаниями-производителями бумаги в Соединенных Штатах (среди них Dixie-Vortex, Crystal Paper Service и The American Paper Goods Co.) и, очевидно, был финансово заинтересован в продаже как можно большего количества бумаги.

Вскоре ассортимент одноразовых контейнеров расширился и включил в себя лотки для льда, контейнеры для замороженных продуктов, картонные коробки для молока, стаканчики для йогурта и многое другое. Когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, Институт бумажных стаканчиков и контейнеров объявил одноразовую бумажную посуду неотъемлемой частью военного инвентаря: «Бумажные стаканчики – необходимость на войне. Защита от эпидемий военного времени!» (Вскоре после этого члены института под давлением Федеральной торговой комиссии признались в сговоре и фиксации цен и снизили искусственно завышенные цены на одноразовые товары. 23)

Одноразовые контейнеры для продуктов питания предназначались для предотвращения проникновения опасных микробов в охлажденные и замороженные продукты, продаваемые в продовольственных магазинах, но часть товара оставалась уязвима. «Незнакомые руки. Любопытные руки. Грязные руки. Они трогают, щупают, изучают товары, которые вы покупаете в магазинах, – предупреждала химическая компания DuPont. – Ваша надежная защита от прикосновений к товарам через прилавок – это прочный прозрачный микробонепроницаемый целлофан».

Целлофан. Эта упаковка стала первым проявлением того, что впоследствии превратилось в волну одноразового пластика, изменившую мир.

Компания DuPont, изначально занимавшаяся производством пороха, после окончания Первой мировой войны была вынуждена искать новые рынки сбыта. В 1924 году она приобрела права на производство французской целлюлозной пленки, которая в основном использовалась для упаковки конфет. («Незащищенная конфета, – рекламировала компания Whitman›s Candy Company, – дает микробам шанс познакомиться с вами». 24)

* * *

В 1927 году компания DuPont запатентовала водонепроницаемую версию целлофана и поставила перед собой цель не только монополизировать рынок (их цель, как объяснил в 1928 году руководитель DuPont Леонард Йеркс, заключалась в «устранении конкуренции в этой стране»), но и убедить потребителей в том, что целлофан абсолютно необходим для здоровой жизни.

Первоначально отдел продаж компании DuPont ориентировался на пекарни, обещая, что целлофан обеспечит защиту печенья и хлеба от микробов, сохранив их привлекательность для покупателей. В отличие от вощеной бумаги, выполнявшей ту же задачу, целлофан был прозрачным. Вскоре эта тенденция распространилась на большинство свежих продуктов. «Смотрите, что покупаете, – гласит реклама журнала Good Housekeeping 1933 года, на которой изображен ярко окрашенный ломтик свежего бекона. – Вы имеете право видеть товары. Вы также имеете право знать, что продукты защищены… Целлофан… защищает от микробов на беспечных пальцах» 25.

Целлофан позволил покупателям осматривать говядину, фрукты и овощи, рыбу и птицу, будучи уверенными, что вездесущие микробы находятся под контролем. «Целлофан: микробам вход воспрещен!» – говорится в рекламе в журнале Saturday Evening Post того же года.

«Микробы распространяются легко, самостоятельно добираясь до места своей работы. Пальцы, пыль, кашель и чихание переносят их прямо туда, где они причинят наибольший вред… Целлофан защищает от микробов. Он плотно прилегает, предотвращая попадание пыли и контакт с продуктом со стороны продавцов и покупателей. В отличие от других упаковок, целлофан позволяет видеть, что внутри. Нет необходимости выставлять содержимое для осмотра. Эта санитарная защита важна не только для продуктов питания, но и для всех предметов личного пользования, где прямой контакт подвергает вас опасности заражения» 26.

То, что начиналось как простая защита от микробов, вскоре превратилось в маркетинговый прием и использование одноразовой упаковки и контейнеров стало повсеместным. «Целлофановая пленка позволяет видеть товар во время покупки, – объяснила компания DuPont, – защищая вас от разочарования». Эта способность оказалась настолько привлекательной, что преимущества целлофана вскоре распространились за пределы продуктов питания. В пластик стали упаковывать самые разные товары: рубашки, сумки, воротники, кастрюли и сковородки, ковры и одеяла, косметику и мочалки, нижнее белье (а также пену для ванны, которую вы только что купили онлайн).

Целлофан гарантировал своего рода чистоту, защиту от вечно угрожающих бактерий. А в качестве упаковки пластик позволял покупателям оценить товар, сохраняя его в первозданном виде. Покупатели ценили товар, пока он оставался таким. Как отметило Министерство торговли в 1935 году, использование целлофана, который также можно было окрашивать для «улучшения цвета продукта», привело к буму во всех видах пластиковой упаковки, начиная с бакелита (первого синтетического пластика) и «других пластиков», которые «становятся все более распространенными, особенно там, где желательны светлые или яркие цвета… синтетические изделия, имеющие практически неограниченную цветовую гамму. Влияние материалов на дизайн упаковки привело к тому, что дизайнеры стали по-настоящему ценить практическую ценность дизайна как средства увеличения продаж» 27.

К 1950-м годам одноразовая упаковка и товары для здоровья стали повсеместными. Производители настаивали на том, что одноразовая упаковка предотвращает отходы, поскольку потребители никогда не остаются разочарованы покупкой, к тому же продукты питания и напитки можно повторно упаковать, а не выбрасывать.

Компания DuPont представила новый слоган: «Лучшие вещи для лучшей жизни… благодаря химии». В 1982 году слоган был сокращен до «Лучшая жизнь благодаря химии» – фраза, которая распространилась далеко за пределы DuPont и стала синонимом просвещения нашей научной эпохи и того, как неорганические вещества делают человеческую жизнь более сносной 28.

* * *

Теперь мы можем оставаться здоровыми, не используя пластиковые тарелки и стаканчики, бутылки для воды и молока, одноразовую пленку и упаковку. Мы можем пить воду из многоразовых термосов, упаковывать покупки в тканевые или бумажные пакеты, хранить остатки еды в многоразовых контейнерах вместо пластиковых.

Но мы этого не делаем.

Еще в 1911 году, на заре эпохи одноразовых товаров, в редакционной статье прогрессивной нью-йоркской газеты The Independent говорилось: «По мере развития цивилизации использование личной и одноразовой посуды и одежды становится все более распространенным». Культура одноразовых товаров, возможно, зародилась из микробной теории и страха перед болезнями, но пользователи и производители этих товаров видели в них великий триумф современности 29.

Это по-прежнему так. Одноразовые изделия (то есть девять миллиардов метрических тонн пластика с 1950-х годов, 91 % которого оказывается на свалках и в океанах) стали частью нашей ДНК.

Из-за страха микробов мы до сих пор отвергаем все надежное и долговечное, отдавая предпочтение тому, что можно просто выбросить.