Локдауны отменили. Моим родителям, которым было за 80, сделали прививки. Я получила первую дозу вакцины и считала дни до второй. Был теплый солнечный день, один из тех ранних весенних дней в Виргинии, напоминающих о том, что жаркое лето уже не за горами. В моем местном маникюрном салоне открыли все окна и двери, а каждое второе кресло заблокировали опрокинутыми табуретами. Дуновение ветерка создавало прохладу.
Мое лицо защищала маска. Я не делала педикюр целый год, и пришло время вернуться к маленьким радостям повседневной жизни. Поэтому я зашла, села и поздоровалась с мастером (тоже в маске). Я опустила ноги в теплую бурлящую воду (после стольких месяцев перерыва это ощущение граничило с блаженством), откинулась на спинку стула, прикрыла глаза, и тут вспотевшая тяжело дышащая женщина без маски резко сорвала табурет со стула рядом со мной и уселась всего в 30 сантиметрах от моего левого локтя.
– Педикюр! – рявкнула она, а затем обратилась ко мне: – Эти чертовы маски. Какая глупость!
Я никогда не любила тех, кто подходит слишком близко, обнимается и кладет руки мне на плечи. Но до той весны я вполне могла пробираться сквозь толпу в метро на вокзале Гранд-Сентрал, прижимать локти к бокам в ужасно переполненном баре ресторана или даже сидеть в одной приемной отделения неотложной помощи с кашляющими пациентами, не чувствуя подпитанной адреналином потребности сбежать.
Все изменилось. Ее дыхание могло кишеть вирусами, и нарушенные правила угрожали моей безопасности. Ее тело несло угрозу, и каждый мой нерв кричал о необходимости держаться от нее подальше.
Большинство из нас, вероятно, сталкивались с этим чувством в какой-то момент пандемии. Оно возвращает нас к предыдущему поколению. С детства его представителей учили, что мы окружены невидимыми микробами, которые колонизируют других людей и просто ждут момента, чтобы перескочить от наших спутников к нам 1.
Иными словами, их учили прямо противоположному тому, что тысячелетиями прививали человечеству благодаря теории Гиппократа.
Медицина Гиппократа и Галена прислушивалась к телу, доверяла ему, искала для него наилучшую среду, кормила его и заботилась о нем. Микробная теория, напротив, не доверяла телу и боялась его.
«Все, что выводится из человеческого тела, нечисто, – писала санитарка Мэри Армстронг в 1878 году, – и сразу же становится опасным для жизни человека».
«Человек, – объяснил бактериолог Чарльз-Эдвард Эмори Уинслоу поколением позже, – служит первоисточником вирулентных болезнетворных микробов, а не… смутные и неясные миазмы земли и воздуха. В первую очередь, мы должны остерегаться людей, а не вещей… За всеми этими… материальными агентами передачи… стоит человек, и чем ближе к нему, тем больше опасность» 2.
Тела других людей представляли наибольшую угрозу для нашего собственного здоровья.
И внешний вид здесь ничем не помогал. Нам приходилось не верить своим глазам, принимая решение о том, в насколько близкий контакт вступать с другими людьми. Как отмечает Нэнси Томс, «даже самый опрятный джентльмен или леди могут быть носителями какой-то болезни». Уинслоу признает, что «это большой шаг вперед: узнать, что человеческий организм… – это основной источник инфекции»; однако это знание принесло печальную правду, что «не только явно больной человек может быть центром распространения активной болезни»:
«Еще одним из великих достижений в области санитарии за последние десять лет стало признание роли начальных форм заболевания и „носителей“, то есть, казалось бы, здоровых людей, которые тем не менее выделяют из носа, горла или кишечника вирулентные возбудители болезни. Корь, например, распространяется главным образом… когда у ребенка нет других симптомов, кроме легкого насморка» 3.
Производители «Листерина» умело использовали пугающую правду о том, что внешне здоровый человек на самом деле может быть источником инфекции: «Что скрывается за этими губами? – предупреждала реклама 1931 года, сопровождаемая фотографией красивой улыбающейся женщины. – Ответ: миллионы микробов… Быстро размножаясь, они постоянно стремятся вызывать болезни» 4.
Принятие невидимой угрозы микробов неизбежно привело нас к более мрачной реальности: мы должны с подозрением относиться не только к телам других людей, но и к собственным чувствам. Наше тело может нас обмануть: глазам и обонянию нельзя доверять в оценке угрозы.
Вместо этого нужно предполагать о других людях худшее. Не доверять им, чтобы защитить себя. Отгородиться от общих пространств и вещей.
Даже общих обычаев.
С древности мы пили из общей чаши.
Кельтские и скифские воины передавали общую чашу друг другу перед битвой, чтобы продемонстрировать единство перед нападением. Персы, греки и ассирийцы пили из одного кубка, чтобы показать братские узы. До начала XX века в каждом городе, деревне и квартале Европы и Северной Америки был общественный колодец с краном, направленным вниз, и жестяной кружкой или черпаком на цепочке, чтобы любой прохожий мог набрать в сосуд холодной воды и напиться.
Но к 1900 году органы здравоохранения предупреждали, что эта древняя традиция может распространять смертельно опасные микробы. Прикосновение губ к чаше могло занести в нее микроорганизмы, которые затем передавались следующему пьющему. Карикатура 1910 года завершает эту мысль: ребенок держит закрепленную цепочкой общую чашу под струей воды, а позади нее парит Ангел Смерти, склонив к ней свой череп, окутанный саваном.
Общая чаша может вас убить.
Первым американским штатом, запретившим использование общих питьевых чаш на вокзалах и в школах, стал Канзас в 1909 году. К 1912 году 26 штатов последовали его примеру, введя более масштабные запреты. Как отметила Государственная санитарная служба штата Айова, «…было доказано, что обычные питьевые чаши часто загрязнены болезнетворными микробами и, будучи средой для передачи заразных и инфекционных заболеваний, представляют опасность для общественного здоровья» 5.
Фонтанчики с питьевой водой стали прибыльным бизнесом, поскольку использование общих питьевых чаш постепенно запрещалось. Фонтанчик с питьевой водой, который мы все сейчас воспринимаем как должное – струя воды, бьющая из клапана, – заменил старый общественный источник воды. Впервые установленный сантехнической компанией Kohler в 1888 году, он позволял пьющим избегать любого контакта с поверхностями (и стал основой сантехнической империи Kohler).
Проблемным стало и использование общей чаши в христианском причастии. На протяжении веков христиане в рамках евхаристии, или Вечери Господней, делили один хлеб и пили вино из одной чаши. Со времен Реформации католические верующие обычно брали только хлеб и лишь священники брали и хлеб, и вино. Но протестанты продолжали практику питья вина из общей чаши. Этот символизм напоминал христианам, что они не только принимают участие в жертвенной смерти Христа, но и делают это вместе. Пить из общей чаши, по словам богослова Томаса О’Лофлина, означало не только «причастие к жизни воскресшего Христа», но и признание того, что все христиане (богатые и бедные, «благодетели и клиенты», рабы и хозяева) играют равную роль в этой жизни 6.
Этот эгалитаризм, центральный элемент христианского ученичества, мог привести к распространению болезни.
По мере того как заразные микробы становились частью нашей реальности, евхаристическая чаша приобрела такое же пугающее значение, как и жестяная лохань, висящая на общественном фонтане. Она стала источником микробов. Из-за уравнивающего духа христианской церкви микробы передавались не только от одного верующего к другому, но и от бедных и «нечистых» к уважаемым и состоятельным членам того же сообщества. Любой крещеный верующий, независимо от того насколько он болен и нищ, мог претендовать на право войти в церковь и выпить из общей чаши.
Это вызывало тревогу.
Врач из Нью-Йорка Маршалл Терри выразил свою обеспокоенность в эссе с драматическим названием «Отравленная чаша», впервые опубликованном в 1887 году в профессиональном журнале Physicians’ and Surgeons’ Investigator, а затем перепечатанном в десятках популярных газет и журналов.
«Во время причастия, – писал он, – чистый душой и телом отпивает из чаши, только что сошедшей с губ физически нечистого…Чистый и здоровый ребенок принимает чашу от несчастного ребенка по наследственности, отпрыска физической нечистоты… Теперь я обращаюсь к церкви: справедливо ли по отношению к человечеству совершать обряд, который служит символом очищения, таким образом, что сам процесс его проведения подвергает опасности или оскверняет невинного ребенка, а также престарелых родителей? Говорят, что чистота близка к благочестию. Если это правда, разве церкви не следует пересмотреть свои методы в этом отношении?» 7
Возражения Терри были всецело разделены добропорядочными христианами из среднего класса, которым всегда было некомфортно видеть прокаженного на соседней скамье. Микробная теория укрепила и подтвердила человеческую неприязнь к несчастным и страждущим.
Как оказалось, существовало практическое решение. В 1894 году врач Чарльз Форбс провел микроскопическое исследование вина из его церкви (Центральная пресвитерианская церковь Рочестера, штат Нью-Йорк) и сообщил руководству, что обнаружил «эпителиальные клетки, слизь, а также различные бактерии и споры» в остатках вина из общей чаши для причастия. К счастью, предприимчивый доктор Форбс уже придумал решение: он разработал наборы индивидуальных бокалов для причастия, каждый из которых вмещал примерно чайную ложку вина. Центральная пресвитерианская церковь согласилась приобрести эти более гигиеничные наборы у нового коммерческого предприятия доктора Форбса, Sanitary Communion Outfit Company, и в 1899 году Форбс получил патент США на производство своего изобретения – «подставки для чаши» – по всей стране. Его разработка используется до сих пор, и любой, кто посещал баптистскую или методистскую церковь в Северной Америке в воскресенье, когда совершалось причастие, вероятно, ее видел: поднос с углублениями для крошечных пластиковых стаканчиков, исключающих возможность заражения 8.
В течение следующих двух десятилетий использование общей чаши постепенно сошло на нет, уступив место крошечным сосудам для причастия, которые не нужно делить с другими прихожанами. Органы здравоохранения приветствовали эти усилия, но столкнулись и с богословским сопротивлением.
Методистский священник Дж. М. Бакли, редактор еженедельного методистского журнала Christian Advocate, был одним из самых ярых противников этой идеи. Он негодовал, утверждая, что индивидуальные чаши – это «одно из самых непоследовательных и отвратительных нововведений, когда-либо навязанных какой-либо части христианской церкви», поскольку оно устраняет символ «равенства и отсутствия различий между теми, кто составляет единое тело во Христе».
Однако другие богословы утверждали, что индивидуальные чаши для причастия позволяли верующим неторопливо и благоговейно размышлять о своем единении с Христом, что часто было невозможно при передаче общего сосуда. Им даже удалось обнаружить в оригинальных текстах Евангелий экзегетическое доказательство того, что сам Иисус не использовал общую чашу, а давал вино Тайной вечери своим ученикам ложкой, трубочкой или индивидуальным кубком 9.
В конце концов новый страх оказался сильнее старой идеи радикального единства. Небольшая чаша вина (в сопровождении крошечной отдельной облатки) заменила общую в большинстве протестантских общин. Так, причастие стало более внутренним переживанием, где верующие сидели индивидуально упакованными элементами и размышляли о своей душе и об Иисусе наедине с собой.
Споры вокруг чаши для причастия, как и Великая паника вокруг библиотечных книг, демонстрируют масштабы страха, порожденного микробной теорией, – распространяющегося и углубляющегося страха перед чужаками.
Когда бактериолог Чарльз-Эдвард Эмори Уинслоу в 1914 году написал: «В первую очередь мы должны остерегаться людей, а не вещей», он имел в виду присутствие микробов не в пыли и грязи, изначально считавшихся главными источниками распространения болезней (по словам Американской компании по производству пылесосов, «грязь… всегда служит сигналом опасности, указывающим на присутствие разлагающихся и гнилостных атомов и болезнетворных микробов»), а в людях.
И как следствие, в предметах, которые были частью интимного существования людей, таких как библиотечные книги, питьевые чаши и шерстяные шапочки.
Общую чашу для причастия (без достаточных доказательств) обвиняли во вспышках туберкулеза и дифтерии. При этом считалось, что другими болезнями заразиться еще легче. В случае, например, сифилиса, имелся длинный и конкретный список предметов, распространяющих эту ужасную инфекцию от нечистоплотных больных к невинным окружающим:
«Сигары, мундштуки для сигар и сигарет, трубки, зубные щетки, зубные порошки, чашки, ножи, вилки, ложки, бритвы, полотенца, губки, подушки, маски, перчатки, мочалки, льняные нитки, шелковые нитки, булавки, иглы, детские игрушки, бутылочки для кормления, резиновые трубки, резиновые кольца для младенцев, брюки, бинты, хирургические и баночные инструменты, скарификаторы, стоматологические инструменты и приспособления, духовые трубки, резаки для бумаги, карандаши, рупоры, музыкальные инструменты, рожки для рыбалки и, наконец, телефоны» 10.
Поздние исследования показали практически полную невозможность передачи серьезных заболеваний через что-либо из вышеперечисленного. Но в начале ХХ века любой предмет, к которому прикасался зараженный человек, воспринимался переносчиком болезней и разложения. Носовые платки, нижнее белье из универмага, английские булавки, сиденье трамвая, даже конверты, приходящие ежедневной почтой, – любой из этих предметов мог быть заражен, и смерть поджидала даже во время выполнения самых безобидных повседневных дел 11.
Какие из вещей человека представляли наибольшую угрозу? Те, к которым прикасались представители других рас.
Страх и подозрительность по отношению к темнокожим людям укоренились в европейском сознании задолго до Колумба, а в Америке – с самого начала заселения Нового Света. Микробная теория стала еще одним подтверждением этого разрушительного человеческого импульса. Пагубное сочетание сохранившихся гиппократовских идей с новой микробной теорией предполагало, что микробы «естественны» для определенных тел из определенных мест. Эти тела и предметы, к которым они прикасались, представляли собой особенно опасную угрозу для других тел из других мест. Черные, коричневые и белые тела были носителями разных видов микробов и обладали неодинаковой способностью к сопротивлению.
Наибольшую опасность для белых представляли чернокожие. «Негр, – писал в 1909 году врач Службы общественного здравоохранения США Чарльз Вертенбейкер, – это резервуар болезней на Юге» 12.
Лето 1976 года в юго-восточной Виргинии выдалось невероятно знойным. Зима тоже была суровой, но в мае температура резко взлетела и больше не опускалась.
Мне было восемь лет, и каждую неделю мы ходили на службы в местную церковь, где говорили на незнакомых языках и ждали скорого конца света. Три четверти прихожан считали, что жаркое лето – еще один признак приближения апокалипсиса. Меня не особо волновал конец света, я его не совсем понимала, а вот от жары страдала.
Мне хотелось поплавать. Поскольку в нашем доме бассейна не имелось, для этого надо было идти в местный общественный центр.
В нашем округе подавляющее большинство населения составляли афроамериканцы.
«Ни за что! – фыркнула пожилая родственница, когда я сказала, как сильно хочу поплавать. – Залезть в бассейн со всеми этими маленькими чернокожими детьми? Это как плавать в чашке Петри».
Я так и не искупалась в том общественном бассейне.
Иррациональный разрушительный страх белых перед чернокожими телами глубоко укоренился во многих. Микробная теория создала для него рационально звучащий тезис, повторяемый как белыми, так и чернокожими в Америке начала XX века: «Зараза, которая поражает негров сегодня, завтра поразит и белого человека», – утверждал декан Говардского университета в 1913 году 13.
Угроза была двусторонней. Туберкулез распространялся с пугающей скоростью от белых к домашним чернокожим работникам, тесно контактирующими между собой. «Когда две расы живут бок о бок, – объяснялось в учебнике 1920 года „Прикладная евгеника“, – очевидно, что каждая представляет угрозу для другой, выступая в качестве распространителя инфекции» 14.
Но поскольку к тому времени население Северной Америки составляли преимущественно белые (перепись 1920 года зафиксировала 90-процентный ответ «белый» на вопрос о расе, что считается самым высоким показателем за всю историю), страх перед заразой в Соединенных Штатах в основном проецировался на чернокожих. Профессора медицины Пол Попено и Розуэлл Хилл Джонсон, авторы «Прикладной евгеники» (которая получала все большее признание в нацистском движении в Германии), настойчиво утверждали, что «негритянская кровь» представляет собой абсолютную опасность для белых, потому что «негр в своем генетическом материале лишен некоторых качеств, которыми обладают белые расы». В XVIII веке один из отцов-основателей, врач Бенджамин Раш, утверждал, что сама чернота заразна, например, белая женщина, живущая с чернокожим мужчиной, постепенно темнеет и даже приобретает «некоторые негритянские черты» 15.
Даже сегрегация не устранила опасность, исходящую от чернокожих, потому что, как говорилось в редакционной статье газеты Atlanta Constitution, «чернокожие няни из сегрегированного района по-прежнему выходили из зараженных домов, приходили в наши дома и брали на руки наших детей; чернокожие повара по-прежнему приносили бациллы в дома бедных и богатых белых жителей Атланты; чернокожие шоферы, чернокожие дворецкие, чернокожие рабочие приходили с той стороны и распространяли болезнь» 16.
Необходимо было принять все меры предосторожности, чтобы защитить «наших детей» от этих «зараженных домов», и микробная теория предоставила совершенно новое обоснование для разделения и изоляции афроамериканцев, особенно на белом Юге. Она давала веские основания для отдельных питьевых фонтанчиков и туалетов, сидений в автобусах и закусочных, приемных в больницах и балконов театров. Не только общий воздух, но и общая посуда, раковины, тарелки и сиденья могли подвергать как белых, так и чернокожих посетителей (но в первую очередь белых) воздействию незнакомых вирулентных микробов. Нэнси Томс рассказывает, что в 1920-х годах владелец итальянского бара, обслужив чернокожего клиента у стойки, демонстративно разбивал использованный стакан при всех, чтобы показать – никто больше из него пить не будет 17.
Конечно, чернокожие лидеры оказывали сопротивление, но оно лишь выявило еще один пласт предрассудков, которые подпитывала и сохраняла микробная теория. Призывая чернокожих американцев быть внимательными к самой последней научной информации о микробах, эти лидеры часто прибегали к историям, лишь подтверждающим статус чернокожих как носителей болезней. Так, среди многих других, хирург Алджернон Б. Джексон в эссе с достойным названием «Необходимость санитарного просвещения среди чернокожих» рассказывает следующее:
«Пожилая добросердечная чернокожая работница зашла в дом к белой женщине, чтобы забрать белье для стирки. Добрая и умная белая женщина встретила ее у двери и сказала: „Нет, Аманда, я не дам тебе забрать одежду, потому что у моих детей корь, а я не хочу заразить твою семью“. „О, ничего страшного! – воскликнула чернокожая прачка. – Мы переболели корью две недели назад“» 18.
Ту или иную вариацию этой истории неоднократно повторяли Букер Т. Вашингтон, Роберт Русса Мотон и многие другие.
Риторический прием здесь заслуживает похвалы: убедить белую элиту в том, что предоставление надлежащего образования чернокожему низшему слою населения защитит белых, которые обладали ключом к образовательным возможностям в Соединенных Штатах. Чем больше чернокожие знали о микробной теории, тем меньше была вероятность того, что они случайно заразят белых, которым служили. Образование чернокожих означало меньшее количество невежественных прачек, подобных Аманде, переносящих микробы невинным белым детям. Чернокожие лидеры сознательно апеллировали к корысти белых хозяев, надеясь, что забота о собственных интересах заставит тех улучшить условия для своей же прислуги.
Но в результате тиражирования подобных историй представления об опасности чужих тел лишь укрепились. Хотя принадлежность к чернокожему населению считалась самым сильным маркером опасности, существовали и другие различия: класс, образование, национальность, иммиграционный статус. В массовом сознании микробы с большей вероятностью могли перепрыгнуть с чужого, кем бы он ни был.
В 1883 году семилетний Эрнст Якоби и его пятилетняя сестра Марджори слегли с болью в горле и высокой температурой.
В Нью-Йорке в то время бушевала эпидемия дифтерии, но родители Эрнста – Абраам Якоби, профессор педиатрии в Колумбийском университете, и Мэри Патнэм Якоби, первая женщина-студентка медицинского факультета Парижского университета, – активно участвовали в кампаниях по борьбе с дифтерией. Они с рвением и страхом защищали свою молодую семью.
Марджори выздоровела, но маленький Эрнст умер на второй неделе болезни.
И Мэри, и Абраам в силу своей работы постоянно контактировали с больными дифтерией. Но, будучи не в силах поверить, что он или Мэри – образованные и состоятельные американцы (Абраам – по гражданству и браку, но не по рождению) – могли заразить своего сына, Якоби сузил свой взгляд до немецких нянь-иммигранток Эммы Ведиган и Мэри Дикс.
Эмма и Мэри долгое время работали прислугой в доме, будучи при этом необразованными и неассимилированными представительницами рабочего класса. Под давлением одна из нянь в конце концов призналась, что скрывала боль в горле за несколько дней до того, как у Эрнста начали проявляться симптомы. Якоби немедленно отправил обеих женщин назад домой в Ганновер (судьба, которой они пытались избежать, не сообщая о своих симптомах).
Супруги Якоби так полностью и не оправились от потери сына. Мэри продолжала свою медицинскую карьеру, но страдала от самобичевания, бесконечной скорби и всепоглощающего чувства неудачи. Абраам же с новым рвением посвятил себя профилактике. До конца своей жизни Абраам Якоби рассказывал поучительные истории о том, как опасно подвергать уязвимых детей воздействию наемной прислуги. Дифтерия, писал он в одном из многочисленных эссе на эту тему, часто «вспыхивала среди детей, после того как нанимались новые слуги и у этих слуг [всегда] обнаруживали болезнь горла» 19.
Страх перед тем, что иммигранты распространят болезни среди коренного населения (или по крайней мере среди более коренных жителей), неразрывно связан с новой микробной теорией.
Принятый в США в 1907 году закон об иммиграции запрещал въезд в Соединенные Штаты «лицам, страдающим туберкулезом или отвратительной или заразной болезнью», а авторы «Прикладной евгеники» с особым напором лоббировали ограничение (или запрет) «восточной иммиграции», поскольку «с ней заносятся болезни, такие как восточные печеночные, легочные и кишечные трематоды… против которых американцы никогда не подвергались отбору и от которых нет известного лекарства» 20.
Угроза незнакомых болезней, исходящих от чужих тел, конечно же, заменяла более распространенный в Америке страх. Усиление иммиграции в начале XX века привело к шумному общественному протесту против преступности среди иммигрантов (как говорилось в отчете 1910 года, «в Южной Италии… преступность значительно снизилась во многих общинах, потому что большинство преступников уехали в Америку»), иммигрантских бедности и труда. Иммигрантские болезни служили удобным прикрытием для всех этих проблем.
Ирландская повариха, известная как Тифозная Мэри, распространявшая болезнь в домах, где работала с 1907 по 1915 год, привлекла внимание общественности именно по этой причине. Человеческие тела несли угрозу. Тела необразованных неамериканцев рабочего класса считались самими опасными, и Тифозная Мэри была наглядным примером этой угрозы.
Мэри Маллон переехала в Америку из графства Тирон в 15 лет. К 31 году она стала опытной поварихой, работавшей в богатых нью-йоркских семьях; где бы она ни работала, за ней следовала вспышка тифа. Санитарный инженер Джордж Сопер, нанятый владельцем недвижимости на Лонг-Айленде для выяснения причины вспышки, произошедшей в его сдаваемом в аренду доме (и угрожавшей его доходам от аренды), первым обнаружил эту закономерность. В начале 1907 года Сопер представил тщательно составленную хронологию с документами в Департамент здравоохранения Нью-Йорка и убедил его в необходимости обследования Мэри Маллон на брюшной тиф 21.
На тот момент микроб, распространяющий брюшной тиф, можно было легко идентифицировать, поэтому обследование разрешили. Но, столкнувшись с Сопером и нью-йоркским санитарным инспектором на своем тогдашнем месте работы, Мэри Маллон с негодованием отказала. Как позже написал Сопер, «…мой первый разговор с Мэри состоялся на кухне… Мне пришлось сказать, что я подозреваю ее в заражении людей и мне нужны образцы ее мочи, фекалий и крови… Она схватила разделочную вилку и двинулась в мою сторону. Я быстро прошел по длинному узкому коридору через высокие железные ворота… Мне повезло сбежать» 22.
Вероятно, разделочная вилка выглядела очень пугающе, но важно понимать, что мистер Сопер и санитарный инспектор имели преимущество в конфронтации с этой бедной зависимой и безграмотной поварихой и «бегство» Сопера гораздо больше говорит о его страхе перед ирландской иммигранткой, чем о реальной угрозе Мэри для его жизни.
Мэри Маллон настаивала, что никогда в жизни не болела тифом, поэтому никак не могла заражать своих клиентов. Не сумев объяснить сложности микробной теории и возможность бессимптомной передачи (хотя, похоже, он и не особо старался), департамент здравоохранения Нью-Йорка нанял полицейских, арестовал Мэри Маллон и заставил ее сдать образцы кала и мочи на анализ.
Лабораторные анализы показали, что внешне здоровая Маллон в огромном количестве выделяла тифозные бациллы, заражая пищу, к которой прикасалась на работе.
Это положило начало многолетней борьбе. Мэри Маллон отправили на остров Норт-Бразер в Нью-Йорке – изолированный клочок земли в Ист-Ривер, где также располагалась туберкулезная больница. Затем, получив от Мэри обещание никогда не работать поваром, ее отпустили, но она снова вернулась на кухню, принеся с собой новые вспышки заболевания. В итоге ее арестовали и отправили назад на остров, где она и провела остаток своей жизни. До самого конца Мэри Маллон отказывалась верить, что служит носителем тифа. Она никогда не страдала от симптомов тифа (вероятно, она заразилась еще до рождения) и не доверяла научной терминологии, употребляемой в ее адрес. Она умерла в возрасте 69 лет от пневмонии, проведя много лет под охраной. Ее зубы сгнили, но она отказывалась обращаться к стоматологу, не доверяя врачам.
Тифозная Мэри стала идеальным живым воплощением всех глубочайших страхов, порожденных микробной теорией: заражение невинных необразованной иммигранткой, не проявлявшей никаких симптомов. Когда органы чувств (зрение, обоняние, здравый смысл) оказываются бесполезны, единственным разумным защитным механизмом становится ксенофобия – боязнь чужаков.
Как отметил историк Джонатан Циммерман в 2021 году, эта закономерность стара как мир: «С началом эпидемии мы всегда ищем виноватых среди чужих» 23.
В 1900 году в грязной подвальной комнате обветшалого отеля «Глоб», расположенного в самом центре китайского квартала Сан-Франциско, обнаружили тело иммигранта по прозвищу Чик Джин.
Китайский квартал – перенаселенный оживленный район к востоку от Ноб-Хилла. С 1850-х годов китайские иммигранты на Западном побережье, как правило, селились в этом уединенном месте, откуда открывался вид на набережную, а их дома были обращены к восходящему солнцу. Но приток китайских иммигрантов начал беспокоить местных жителей. В 1862 году калифорнийский врач Артур Стаут опубликовал ставшую популярной статью, в которой обвинял китайских иммигрантов в эпидемиях туберкулеза, сифилиса и «других болезней, которые могут „коварно отравлять источники жизни“ и „подрывать жизненные силы и процветание“ в Соединенных Штатах», а в 1879 году в конституцию Калифорнии внесли поправку о запрете азиатам владеть землей в Штате. Это превратило китайский квартал в собственность отсутствующих землевладельцев, в основном белых, которые взимали высокую арендную плату и мало что делали для ремонта своих стареющих домов 24.
Некогда изысканный отель «Глоб» превратился (по словам San Francisco Chronicle) в «развалины из обветшалого кирпича», где новоприбывшие из Китая ютились в грязных номерах втроем или вчетвером. Смерть в «Глобе» никого не удивляла, но даже в китайском квартале заполнение свидетельства о смерти было стандартной процедурой и местный судмедэксперт заметил увеличенные лимфатические узлы в паху и под мышками трупа.
Это сразу же вызвало опасения по поводу бубонной чумы. Судебно-медицинский эксперт отправил образцы в лабораторию, но еще до получения результатов представители здравоохранения Сан-Франциско объявили о карантине в китайском квартале, который вступил в силу только после того, как всех белых изолировали и выселили из этого района 25.
Реакция общественности как со стороны самого китайского квартала, так и со стороны генерального консула Китая, была крайне возмущенной, и всего через три дня чиновников вынудили отменить карантин. Но затем началась новая волна контрмер. Департамент здравоохранения Сан-Франциско пообещал «залить» китайский квартал дезинфицирующими средствами, чтобы устранить угрозу, и собрал целую армию полицейских и врачей, которые выселяли семьи из их домов для санитарной обработки. Предприятия закрыли. Протестующих против этих мер жителей китайского квартала избивали на улицах. Более ста зданий, признанных рассадниками крыс, снесли, а хижины, сараи, курятники и конюшни разрушили 26.
Вспышка чумы, длившаяся с 1900 по 1904 год, поразила 121 заболевшего и унесла жизни 112 из них. Почти все умершие были китайцами.
Тем временем тысячи жителей Сан-Франциско, проживавшие в белых районах города, умирали от гриппа, туберкулеза, дифтерии, кори и десятка других болезней, передающихся микробами.
Никто не организовывал против них никаких кампаний.
В феврале 1916 года в приграничном американском городе Эль-Пасо от тифа умирал молодой муж и отец.
Инспектор Моррис Баттнер работал на мосту Санта-Фе, пересекавшем Рио-Гранде и соединявшем Эль-Пасо на севере и Сьюдад-Хуарес на юге. Сотни мексиканцев – домашний персонал, разнорабочие и торговцы – каждое утро пересекали этот мост между двумя городами, направляясь на работу в Эль-Пасо. Каждое утро им приходилось проходить через медицинский пункт, где работали инспектор Баттнер и его коллеги. Любого с подозрением на болезнь (или вши) отводили в сторону для дополнительного осмотра и, возможно, принудительного мытья с мылом и водой (к тому времени уже было хорошо известно, что страшная лихорадка, известная как тиф (не путать с брюшным тифом), распространяется микробами, переносимыми вшами).
Этот медицинский пункт вызывал глубокое негодование у жителей Сьюдад-Хуареса. Но смерть инспектора Баттнера, в которой сразу же обвинили микробов, занесенных мексиканской домработницей, вот-вот должна была превратить этот медпункт в полноценное «дезинфекционное предприятие» 27.
В течение следующих двух месяцев в Эль-Пасо скончались еще три человека. Вдоль границы начали распространяться слухи об эпидемии мексиканского тифа, и Служба общественного здравоохранения США направила в Эль-Пасо опытного хирурга, доктора Клода С. Пирса, для модернизации медицинского пункта, допустившего проникновение мексиканских микробов в американский город.
В течение следующего года в приграничном медпункте установили паровые сушилки, фумигаторы и керосиновые ванны, и к началу 1917 года американцы разработали совершенно новую процедуру пересечения моста Санта-Фе. Все мексиканцы, прибывшие с юга от Сьюдад-Хуареса, а также любые жители этого города, отнесенные инспекторами к низшему классу (почти все домашние работники и сельскохозяйственные рабочие), должны были полностью раздеться перед американским инспектором, который ощупывал все «волосистые части тела» в поисках вшей. Вся одежда и обувь дезинфецировались в паровых сушилках, неизбежно портящих резиновые подошвы. При обнаружении вшей «виновника» брили наголо (голову, подмышки и промежность), а затем помещали в керосиновую ванну 28.
Доктор Пирс объявил, что новые карантинные протоколы вступят в силу 28 января. В то утро разъяренная толпа домработниц во главе с 47-летней Кармелитой Торрес, много лет работавшей в богатой семье из Эль-Пасо, ворвалась в новый медицинский пункт, бросая камни и бутылки и размахивая палками.
Но эти «банные бунты» не привели к отмене унизительной процедуры. Американские конные охранники задерживали протестующих и направляли их на пункты досмотра. Принудительные досмотры продолжались еще долгое время после того, как случаи тифа в Эль-Пасо свелись к нулю.
Вплоть до 1950-х годов мексиканских сельскохозяйственных рабочих регулярно опрыскивали ДДТ, прежде чем им разрешали пересечь границу с Соединенными Штатами для работы 29.
Микробная теория стала чем-то большим, чем просто объяснением. Она превратилась в оружие, которое проще всего было направить против неамериканцев, афроамериканцев и бедных слоев населения.
«Люди, страдающие от серьезных медицинских проблем, прибывают сюда потоком, и во многих, во многих случаях их заболевания заразны. Они хлынули в нашу страну. Нам нужна безопасность границ. Нам нужна стена, способная ее обеспечить» 30.
Так говорил Дональд Трамп в 2018 году, повторяя старый страх, порожденный микробной теорией, что бедные и необразованные иностранные иммигранты представляют особую угрозу для здоровья (выживания?) белых американцев. Этот страх возник во времена, когда мы уже знали о микробах, но не имели антибиотиков, методов лечения и других решений, кроме изоляции, карантина и избегания.
Сейчас ситуация изменилась.
Но страх все еще цепко держится за нас, словно мгновенно узнаваемая маска, скрывающая более сложный набор опасений перед присутствием «чужого» среди нас. Как и в первые десятилетия ХХ века, мы опасаемся, что приток иммигрантов может вытеснить нас с центрального места в мире, заменить дорогие нам части культуры на нечто чуждое или отнять у нас ресурсы, которых, как нам кажется, мы заслуживаем. Иммигранты изменят нас так же, как вирус, проникающий в наши клетки и обращающий их против нас.
«Миф о плавильном котле дискредитирован»[23], – заявил сенатор Альберт Джонсон в 1924 году, потому что американский народ «ясно и отчетливо увидел, как поток иностранцев посягает на их собственную жизнь… Неудивительно, что американцы на всей территории страны настаивают на том, что их земля больше не будет предоставлять свободное и неограниченное убежище остальному миру… Соединенные Штаты – наша земля… земля наших детей. Мы намерены сохранить ее такой» 31.
Тогдашний президент Трамп настаивал на том, чтобы называть пандемию COVID-19 китайским вирусом или кунг-гриппом, и эти названия подкрепляли его уже существовавшую стратегию возложения вины за болезнь на иммигрантов. Но эта тенденция сохраняется и по сей день, с тех пор как микробная теория стала общепринятой. Историк Джонатан Циммерман отмечает:
«Когда в начале 1980-х годов начался кризис ВИЧ/СПИДа, Центры по контролю и профилактике заболеваний отнесли новоприбывших из Гаити к особой категории высокого риска наряду с потребителями внутривенных наркотиков. Однако не было никаких реальных доказательств того, что гаитяне с большей вероятностью выступают носителями вируса, чем кто-либо другой. Более того, один федеральный чиновник позже признал: „Гаитяне – единственная группа риска, выделенная из-за того, кто они есть, а не из-за того, что они делают“» 32.
Благодаря нашему новому пониманию микробов выражение «носитель болезней» стало небрежным сокращением для обозначения более расплывчатых обобщенных страхов перед людьми с более темной кожей, другими традициями и незнакомыми языками («языками, о которых никто в этой стране никогда не слышал», – как сказал сам Трамп. К этому он добавил: «Это крайне ужасно») 33.
Но Трамп был далеко не единственным политиком, использовавшим этот давно укоренившийся американский страх перед «иностранцами». В 2014 году республиканский представитель Фил Гингри негодовал по поводу того, что мигранты, наводняющие южную границу, приносят в Соединенные Штаты «смертельно опасные болезни, такие как свиной грипп, лихорадка денге, вирус Эбола и туберкулез», а также что их дети «не имеют основных прививок для профилактики ветрянки или кори».
На самом деле в Гватемале, Сальвадоре и Гондурасе уровень детской иммунизации выше, чем в США. Когда Фила Гингри (который, как отмечает Циммерман, получил медицинское образование) прямо попросили назвать каких-либо носителей свиного гриппа, лихорадки Эбола или денге, он не смог указать ни одного примера 34.