Маленький Филипп проснулся с болью в горле. Зима выдалась странной: холодные ночи сменялись необычайно теплыми для Айовы днями – температура на солнце поднималась до 15 °C. Вечером приходилось топить камин, а утром – открывать окна, поэтому боль в горле у двухлетнего Филиппа не стала неожиданностью для его матери.
Но двумя годами ранее у ее единственного на тот момент ребенка – старшего брата Филиппа, которому тогда было три года, – тоже заболело горло. Она помнила это с мучительной ясностью. Она делала все, что рекомендовал врач: прикладывала теплые луковые компрессы, полоскала горло пивными дрожжами, давала яичные белки, смешанные с сахаром и соком алтея, варила всю его еду до состояния пюре и держала малыша в тепле. Но когда у ребенка появилась сыпь из крошечных болезненных красных бугорков на груди, она поняла, что дело плохо – это скарлатина.
Врач велел ей держаться от сына подальше ради будущего ребенка – она была на последних месяцах беременности Филиппом, – но женщина отказалась. Она кормила его грудью, варила ему бульон, прикладывала к его голове пропитанные холодной водой тряпки и меняла их каждые 30 минут. Его щеки пылали красным; он ворочался, плакал, бил ногами. Сыпь распространялась. Язык побелел и начал шелушиться, стал настолько болезненным, что мальчик больше не мог есть. Он лежал неподвижно, измученный, с сухим ртом. А затем перестал дышать.
Теперь, два года спустя, она обнаружила, что делает то же самое – прикладывает компресс к горлу Филиппа, размешивает для него яйца и варит картошку. Она протирает ему горло перышком, смоченным в уксусе, готовит говяжий бульон и добавляет несколько капель портвейна в теплую воду, чтобы прополоскать ему рот.
Но ужасная сыпь все равно распространилась по его груди, рукам, шее. Он умер быстрее, чем его брат. Когда язвы появились во рту, он стал отворачиваться от воды, пока его маленькое тело сгорало от лихорадки.
Я знаю, почему легкая форма гриппа у моего сына переросла в скарлатину: у него была стрептококковая инфекция. Какой-то носитель Streptococcus pyogenes поставил его еду на поднос в столовой, подышал на него в кино или подвез его на машине с закрытыми окнами.
Но Джордж Дженкинс, врач маленького Филиппа, оказался глубоко озадачен. К тому времени контагиозная природа многих болезней уже не вызывала сомнений, хотя споры о том, какие именно микробы за это отвечают, продолжались. Однако Филипп не контактировал с разносчиком болезни, то есть у его лихорадки не было очевидного источника.
Внезапно его мать вспомнила, что незадолго до начала болезни надела на сына «маленькую шерстяную шапочку», которая когда-то принадлежала его умершему брату.
«После дальнейшего расследования, – написал доктор Дженкинс, – мы выяснили, что ребенок, умерший два года назад, носил эту шапочку во время болезни… а после похорон ее убрали в плотно закрытую жестяную коробку, не продезинфицировав. Шапочка ни разу не вынималась из коробки до тех пор, пока за три дня до появления первых симптомов болезни Филипп не надел ее в гости к соседям и на прогулку… Заразный компонент скарлатины жил в шапочке два года» 1.
Мать надела безобидную шерстяную шапочку, бесценную вещь своего умершего ребенка, на маленького Филиппа, чтобы защитить его от холода в Айове. Однако, как установил его врач, именно она стала причиной его смерти.
Маленький Филипп мог заразиться Streptococcus pyogenes где угодно, но только не от шапочки умершего брата.
Да, бактерии могут жить на поверхностях месяцами, но не два года (независимо от того, насколько «плотно они прикрыты»). Но вывод доктора Дженкинса характеризует мир, в котором вера в заражение распространялась вместе с сильнейшим страхом. Предыдущие десятилетия микроскопических исследований подтвердили не только существование микробов, но и то, что разные микробы переносят разные болезни. Женщина на улице или мужчина на больничной койке знали, что их окружают невидимые микробы, готовые на них наброситься.
Принять это можно было только поверив. Ни у одного больного XIX века под рукой не было старого школьного микроскопа и нескольких неиспользованных предметных стекол. Но Нэнси Томс отметила, что религиозное наследие Запада подготовило нас к принятию этой реальности.
Нам веками угрожали невидимые враги: от древних богов и демонов, сверхъестественных сил добра и зла, борющихся и за католиков, и за протестантов, до вредных миазмов, проникающих в наш нос. Мы уже привыкли к миру, «где господствуют невидимые силы, обладающие властью над жизнью и смертью» 2. Изменились только их названия.
К концу XIX века мы знали, что нас окружают невидимые враги. Инфекционные агенты роились повсюду: в свежем сельском воздухе, который когда-то считался чистым, в грязи добропорядочных семейных ферм, даже в прозрачной проточной воде ручьев. Этот «живой яд», как писал врач Лайонел Смит Бил за десять лет до смерти Филиппа, находится «в воздухе, которым мы дышим, в воде, которую мы пьем… в пище, которую мы едим». Невидимые враги могли проникать в поры нашей кожи, даже протискиваться в тело через кутикулу на ногтях. И они были непредсказуемы. Даже если принимать все меры предосторожности и закрывать себя с головы до ног защитной одеждой, невидимый злонамеренный микроб все равно мог проскользнуть через защиту и вызвать у вас болезнь, в то время как «ваш друг, не предпринимавший таких мер для защиты», мог остаться невредимым. «Никакая забота с нашей стороны не защитит нас от вторжения», – предупреждает Бил. «Микробы охотятся стаями», – заявил врач Уильям Х. Мэйс в 1880 году, рисуя картину мира, где люди подобны овцам, сбившимся в кучу и надеющимся избежать взора хищных волков 3.
Даже самые безобидные аспекты повседневной жизни могли нести в себе смерть. Одним из бестселлеров 1890-х годов стала тонкая книга под названием «Пыль и ее опасности» Т. Митчелла Праддена, врача с безупречной научной репутацией (он занимал должность директора Физиологической и патологической лаборатории Ассоциации выпускников Колледжа врачей и хирургов в Нью-Йорке). Прадден использовал запоминающиеся фразы («Проходя по городу, можно… попасть под настоящие микробные ливни») и включил в издание множество пугающих иллюстраций, показывающих микроскопические угрозы, увеличенные до видимых ужасов. Микробы таились в обивке мебели, в носовых платках (которые следует «кипятить целый час… прежде чем стирать обычным способом»), на коврах, в железнодорожных вагонах, на гостиничных простынях, на тротуарах. Прадден отметил, что невинный турист, неспешно прогуливающийся по нью-йоркскому Бродвею, может в мгновение ока быть облеплен микробными частицами, если ему не повезет и сильный ветер поднимет пыль, кишащую микробами, под его ногами 4.
Микробы могли таиться даже в шерстяной шапочке оплакиваемого умершего ребенка.
Или на страницах книги.
12 сентября 1895 года от туберкулеза скончалась заведующая публичной библиотекой Омахи в штате Небраска, освободив, таким образом, свою должность 5.
Ее звали Джесси Аллан. Ей было 33 года. Она уже несколько лет жила в Небраске, но была родом из Понтиака, штат Мичиган, и пользовалась известностью в небольшом, но преданном своему делу мире библиотекарей. Она болела несколько месяцев, и, хотя «храбро боролась с болезнью», «не оставляя без внимания ни климат, ни методы лечения» (как уверяли читателей некрологи в газете Pontiac Daily Gazette), в конце концов скончалась от инфекции 6.
И Pontiac Daily Gazette знала почему. «Смерть мисс Аллан – это урок, который должен быть усвоен каждым городом и каждым библиотечным советом», – гласила газета.
«Ее врач утверждает, что она, несомненно, заразилась, работая в библиотеке с книгами, в которых содержалась туберкулезная палочка, попавшая туда в результате того, что их читали люди, страдающие этим заболеванием, – проще говоря, люди, кашляющие чахоткой в открытые книги во время чтения» 7.
Смерть Джесси Аллан стала лишь очередным доказательством того, что микробы могут скрываться в самых благоприятных и безобидных местах, вызывая болезни даже у самых невинных и здоровых людей.
Как поспешила отметить Pontiac Daily Gazette, мисс Аллан обладала безупречной семейной историей, поскольку «не удалось найти никаких сведений о туберкулезе в родословной семьи на протяжении нескольких поколений». До Коха эта история служила утешением: если в вашей семье не болели туберкулезом, вероятно, не заболеете. Но микробная теория опровергла все предположения. Вы могли обладать интеллектом и дисциплиной, здоровой семьей, лучшими в мире привычками, тщательно выстроенным образом жизни и все равно умереть от микробов.
Несчастная мисс Аллан стала причиной общественных волнений: Великой паники вокруг библиотечных книг.
В Чикаго ввели план, согласно которому сотрудники сферы здравоохранения уведомляли библиотекарей о случаях заразных заболеваний. Членам таких семей запрещалось брать книги до тех пор, пока врач не подтвердит отсутствие заболевания, а все уже взятые напрокат книги сжигались по возвращении. В других городах книги помещали в герметичные коробки вместе с горящей серой в жестяных мисках, оставляли в раскаленных печах на ночь с кристаллами карболовой кислоты или опрыскивали формальдегидом. Новое британское постановление объявило преступлением, наказуемым крупными штрафами, взятие или возврат библиотечных книг больным человеком. Департамент здравоохранения Скрантона, штат Пенсильвания, приостановил все библиотечные услуги, после того как в городе была диагностирована скарлатина. «Основная часть заболеваний среди образованных слоев населения распространяется таким образом, – заявил популярный журнал Science Siftings с уверенностью, не подкрепленной никакими фактическими доказательствами 8.
Истерия вокруг библиотечных книг и множество предложенных решений указывают на двойную проблему.
За два десятилетия мир стал еще более пугающим. Повсюду несчастные люди были окружены микроскопическими врагами. Что еще хуже, наука, которая так умело выявляла и ярко описывала угрозу, предлагала мало полезных решений.
«Если мысль о том, что жизнь находится во власти размножения этих мельчайших организмов, ужасает, – писал в 1878 году уважаемый микробиолог Луи Пастер, – то утешительная надежда заключается в том, что наука не всегда будет бессильна перед такими врагами». Но в конце XIX века такой день еще не наступил и наука по-прежнему ничего не могла предложить 9.
Но не потому, что она не пыталась. В августе 1890 года Роберт Кох, находясь на пике известности после открытия возбудителей туберкулеза, сибирской язвы и холеры, сделал поразительное и неожиданное заявление перед 8000 ученых в Берлине. Он обнаружил вещество, «останавливающее рост туберкулезных бацилл не только в пробирках, но и в организмах животных… Я заключаю, что можно обезвредить патогенные бактерии, присутствующие в живом организме, и сделать это без вреда для организма» 10.
Иными словами, он нашел лекарство.
Лекарство от туберкулеза. Благодаря репутации Коха это объявление вызвало мгновенный беспорядочный взрыв энтузиазма и надежды. Больные туберкулезом немедленно начали совершать паломничества в Берлин, чтобы встать в очередь на лечение. Кох обратился к немецкому правительству с просьбой создать Институт инфекционных заболеваний для продолжения разработки и тестирования его лекарства и в итоге стал его главой. Новое лекарство отправили в больницы по всему миру, и тысячи пациентов получили его инъекции. Если они не были носителями бактерий туберкулеза, ничего не происходило, но у зараженных пациентов возникала сильная реакция: жар, отек и болезненность в суставах, а также отмирание и отслаивание тканей вокруг места инъекции 11.
Кох держал в секрете природу этой инъекции, но в конце концов признался, что это был стерильный раствор, содержащий убитые туберкулезные бациллы. Он тщательно тестировал его на морских свинках и самом себе, чтобы подтвердить безопасность, но настоящие испытания формулы, известной как туберкулин, проводились на тысячах отчаявшихся пациентов, которые толпами стекались в клиники, чтобы получить чудодейственное лекарство. Доктор Абрахам Якоби в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке вел учет отчаявшихся пациентов, которым он вводил «лимфу» Коха (в большинстве случаев несколько раз) в период с 1890 по 1891 год.
Это список долгих лет изнурительных страданий.
Роберт Н., 44 года, рабочий. Жаловался на боли в желудке в течение 14 лет. Рвота, отхаркивание мокроты и кашель. Озноб, боль от плеврита и потеря массы тела.
Мальчик четырех лет с туберкулезом правого колена, туберкулезными шейными лимфатическими узлами и инфильтрацией верхушки правого легкого; также абсцесс правого бедра.
Вильгельмина К., 19 лет. Конъюнктивит, шейный аденит, скарлатина. Волчанка началась восемь лет назад на носу и распространилась на верхнюю губу и часть левой щеки. Перенесла несколько операций. Нижняя часть носа деформирована из-за потери ткани.
Амос Д., 66 лет. 15 лет назад у него обнаружили язву на лице. Было предпринято множество попыток лечения. Недавно в Чикаго он использовал пасту с мышьяком, в результате чего в скуловой кости образовалась большая квадратная дыра с поверхностным некрозом и разрушением наружного угла правого глаза. Настаивал на лечении лимфой.
Дама 35 лет, миссис М., мать нескольких детей, один из которых несколько лет назад умер от милиарного туберкулеза. В течение многих лет у нее отмечались отхаркивание мокроты, кашель, истощение, множественные приступы плеврита и пневмонии.
Н. С., 19 лет. Кашель с гнойной и кровянистой мокротой в течение девяти месяцев. Был исхудавшим, слабым и лихорадочным 12.
Как минимум в половине случаев записи Якоби заканчиваются смертью пациента. Со временем становилось все более очевидно, что туберкулин не улучшает исхода болезни.
В ответ Кох, не имевший ни малейшего представления о причинах такой реакции, изменил свое объяснение принципа работы лекарства. Оказалось, туберкулин на самом деле не убивает бактерии, а уничтожает ткани организма, в которых они жили, избавляя тело от микроорганизма путем разрушения его среды обитания. Уничтожить все инфицированные ткани, не убив пациента, было невозможно.
Это объяснение не выдержало критики, учитывая, насколько незначительно туберкулин улучшал состояние даже при локализованных кожных инфекциях. Это был, как писал врач Эдвард Трюдо в 1893 году, «гигантский эксперимент на людях, который… привел к столь неизбежному разочарованию» 13.
Вскоре после этого Роберт Кох ушел из недавно созданного Института инфекционных заболеваний, а также с других своих академических должностей и исчез из поля зрения общественности.
В отсутствие средств против микробов нашей единственной защитой стала чистота.
Эта древняя добродетель быстро приобрела более сложные и грандиозные масштабы. Поскольку микробы (казалось) могли жить бесконечно долго на любой поверхности, очистка этих поверхностей и мытье всего, что соприкасалось с ними (одежда, руки, посуда), становилось первым этапом защиты. В начале 1900-х годов производство мыла в Соединенных Штатах увеличилось в полтора раза; новый каталог Sears, Roe-buck & Co стал вдвое толще, причем большую роль в этом расширении сыграли стиральные порошки и туалетное мыло 14.
Чтобы соответствовать требованиям новой реальности, мылу пришлось превратиться в средство для уничтожения микробов. В английский язык вошло существительное «дезинфектант», заимствованное из французского. С развитием микробной теории стали широко распространены химические соединения, обещавшие уничтожать микробы с наибольшей эффективностью. Рынок диктовал новые правила: чтобы остаться на прилавке, мылу пришлось стать средством дезинфекции.
Например, Sunlight, традиционное мыло на основе глицерина и растительного масла, известное своими хорошими пенообразующими свойствами, пользовалось большой популярностью в течение двух десятилетий. Рекламный текст Sunlight отражает методы продажи мыла, существовавшие до появления теории микробов: трудолюбивая мать стирает белье в тазу, а беззаботный ребенок пускает пузыри неподалеку. Реклама обещает, что «мыло производится в светлой и радостной атмосфере из лучших материалов наилучшим образом. Именно поэтому Sunlight дарит потребителям радость от стирки, облегчая работу и отбеливая одежду» 15.
Но обычное мыло не могло гарантировать уничтожения новых опасных микробов, поэтому в 1897 году компания Lever Brothers представила Lifebuoy, мыло, в состав которого входила карболовая кислота Листера. В сентябрьском номере журнала The Canada Lancet за 1897 год немецкий химик Карл Энох разместил свой платный отзыв о «дезинфицирующем мыле» Lifebuoy Royal. При нанесении мыла Lifebuoy «упрямые микробы брюшного тифа… погибли в течение двух часов… Микробы холеры – в течение 15 минут… Микробы дифтерии были уничтожены через два часа… мыло Lifebuoy Royal – это мощное дезинфицирующее средство, которое уничтожает различные микробы и возбудители болезней» 16.
Веселые пузырьки и бодрящая пена мыла Sunlight просто не могли с этим сравниться.
Новое «дезинфицирующее мыло» (практически неотличимое от своего потомка, современного антибактериального мыла) – лишь вершина нового коммерческого бума. Угроза микробов подпитывала продажи всевозможных чистящих средств, гарантирующих уничтожение скрытой опасности. Перекись водорода (по сути, насыщенная кислородом вода с формулой H2O2, а не H2O, разработанная французским химиком Луи Жаком Тенаром в 1818 году) стала очень популярной, причем во многом потому, что образование пузырьков (дополнительный атом кислорода делал соединение реактивным) убеждало покупателей в том, что перекись водорода убивает микробы (что в некоторой степени и происходило, хоть и не так эффективно, как можно было бы предположить по образованию пузырьков). Как говорилось в каталоге Sears 1910 года, перекись водорода была «идеальным домашним антисептическим средством. Природное очищающее и дезинфицирующее средство, одно из самых эффективных известных уничтожителей микробов. Предотвращает инфекции и заболевания, не допускает перерастания простых травм в серьезные, сохраняет ваше здоровье… Вы можете видеть, как она работает» 17.
С конца XIX века и в первые десятилетия XX века процветали компании, предлагавшие дезинфекцию, стерилизацию, фильтрацию воды и другие решения для борьбы с так называемыми домашними болезнями. Фильтр Berkefeld обещал «удалить все микробы из воды», а дезинфицирующее мыло Nubolic гарантировало «сладость, свежесть и чистоту» в «спальне, ванной, кухне или подсобном помещении». Дом стал эпицентром борьбы с болезнями. «Практика убедительно показывает, – настаивала рекламная брошюра Филадельфийской дезинфицирующей и фумигационной компании Таймана, продававшей фумигационные средства для дома, – что… мы должны обратиться за помощью к химии и получить средство, способное подавлять и уничтожать семена болезней». А беглый просмотр любого каталога Sears за период с 1890 по 1930 год показывает множество рекламных объявлений, адресованных домовладельцам, о «чистой карболовой кислоте», различных препаратах цинка и калия, предназначенных для уничтожения бытовых микробов, борной кислоте, ряде аммиаков и фосфатов, серных свечах и чистом порошкообразном квасце 18.
Микробная теория не просто убедила нас покупать карболовое мыло и дезинфицирующие средства для дома, но и изменила сами дома.
Микробы могли скрываться там, где была невозможна дезинфекция, поэтому наши комнаты из уютных викторианских домов, обитых тканью, покрытых коврами, превратились в минималистичные помещения с покрашенными стенами и голыми полами. Если в доме кто-то болел, санитарный врач Франц Шнайдер предписывал тщательную обработку, поскольку «микробы способны долго жить вне человеческого тела». Он рекомендовал «тщательную дезинфекцию зараженной комнаты: мытье с мылом и дезинфицирующими растворами всех деревянных поверхностей и мебели, а также кипячение, замачивание или опрыскивание карболовой кислотой штор, ковров, паласов и прочей обстановки» 19.
От предметов мебели, в которых скапливаются микробы, проще было избавиться. Если же в доме не могли отказаться от напольных и оконных покрытий, домохозяйкам рекомендовали выбирать легко снимаемые для стирки ковры и занавески вместо старомодных ковров и тяжелых штор. Как подытожил Т. М. Прадден в книге «Пыль и ее опасности», «твердые полы, ковры, которые можно чистить на улице, минимально возможное количество легких занавесок, мебель, обитая тканями с максимально гладкой поверхностью, использование влажных тряпок для протирки пыли и проветривание во время уборки – вот общие рекомендации, способные… создать… ощущение безопасности» 20.
Сейчас мы могли бы назвать это скандинавской эстетикой. Но она основывалась не на национальных традициях, а на тех временах, когда ничего не могло спасти нас от микробов.
Особую опасность представляли детские комнаты, поскольку через детей микробы очень быстро могли распространяться по всей семье. Болезнь, как заявило в 1888 году Управление здравоохранения штата Массачусетс, могла скрываться в «воздухе, пище, одежде, простынях, одеялах, усах, волосах, мебели, игрушках, библиотечных книгах, обоях, занавесках, кошках и собаках» (и еще шерстяных шапочках). Скромная и пустая детская комната считалась самой здоровой 21.
Кухня была почти так же опасна, как и детская. Бактериологи постепенно определили продукты питания как еще один источник болезней. Маринование, подслащивание и чрезмерная термическая обработка считались единственными способами защиты и обеззараживания продуктов. Молоко, полезный чистый продукт, стало особой угрозой. Сырое молоко с древних времен предписывалось как лекарство от множества болезней, но в 1917 году американский микробиолог Элис Эванс (одна из немногих женщин, которым удалось занять свое место в почти исключительно мужской области бактериологии) идентифицировала бактерию Brucella abortus как причину человеческого заболевания, известного как бруцеллез и сопровождающегося такими симптомами, как лихорадочные боли и ночная потливость, способных длиться неделями или даже годами. Переносимые сырым молоком, эти бактерии заразили тысячи людей, но часто бруцеллез ошибочно принимали за грипп, ревматизм или артрит. Эванс обнаружила бактерии, провела эксперименты с тестами и предложила простое решение – пастеризацию (кратковременное кипячение сырого молока или нагревание его до более низкой температуры 60 °C в течение 20 минут) 22.
Ее открытие встретили довольно сдержанно. Десять лет оно вызывало споры в научных кругах, прежде чем в широко известном журнале Ladies’ Home Journal появилось первое популярное объяснение, написанное голландским микробиологом (и ветераном Первой мировой войны) Полем де Крюифом. Статья 1929 года «Прежде чем выпить стакан молока» начиналась драматично:
«Прежде чем выпить стакан молока, для вашего здоровья, а возможно, и для спасения жизни, было бы очень разумно задать простой вопрос… Ведь в американском молоке сегодня таится ужасная изнурительная лихорадка, которая может приковать вас к постели на пару недель, поразить вас на один, два или даже семь лет и в итоге привести к смерти» 23.
Статья стала настоящей сенсацией. «Внезапно, – хвастался редактор Ladies’ Home Journal Лоринг А. Шулер, – в массовом издании вышла статья, в которой матерей предупреждали, что молоко – прекрасный продукт, но нужно обязательно убедиться, что оно пастеризовано, иначе опасный микроб может вызвать у детей тяжелую лихорадку» 24.
«Матерей предупреждали». Одним из долгосрочных результатов ранней микробной теории стало перекладывание основной ответственности за поддержание здоровья дома и всех его обитателей с врачей на женщин.
В отсутствие каких-либо эффективных методов лечения болезней, вызываемых микробами, единственным выходом оставалась профилактика. Женщины находились на передовой этой профилактики, наблюдая за происходящим с неустанной бдительностью, которая обеспечивала безопасность невинных жизней. «Женщины, – заявляла миссис Х. М. Планкетт в своей книге 1885 года „Женщины, сантехники и врачи, или Домашняя санитария“, – больше интересуются профилактической медициной и домашней гигиеной, чем мужчины», потому что им «суждено… проводить большую часть времени дома».
От жен и матерей ожидалось, что они будут следить за всеми способами распространения микробов в их семьях: еда, мебель, пыль. Пылесосы продавались в рекордных количествах как способ борьбы с угрозами, переносимыми пылью. Как говорилось в рекламе «Идеального пылесоса» в 1909 году, «абсурдно думать, что дом чист, потому что в нем нет видимых следов грязи». В те времена, когда так много внимания уделяется микробам, «максимально возможная чистота каждый день… стала новым стандартом для дома». Только «Идеальный пылесос» может избавить дом от «разлагающихся и гнилостных атомов и болезнетворных микробов». Без неустанного внимания, усилий и просвещения домохозяйка может подвергнуть свою семью катастрофе 25.
И эта ответственность имела глубокий нравственный подтекст.
«Только те, кто способен оценить важность чистоты, – писала Эллен Своллоу Ричардс, – могут начать ощущать интерес и удовольствие от повседневных дел… Чистка латунных изделий, мытье окон – прекрасное дело, своего рода религия, шаг в победе над злом, ибо грязь – грех… Целью [домохозяйки] должно быть здоровье и счастье тех, кто находится под ее опекой, ибо счастье означает здоровье. Грязь означает болезнь, поэтому борьба с грязью непрестанна» 26.
Ричардс, первая женщина-студентка Массачусетского технологического института и выпускница химического факультета Вассарского колледжа, преподавала «санитарную химию» (исследование воды, воздуха и почвы на предмет выявления причин заболеваний) на университетском уровне и превратила свою профессиональную страсть в совершенно новую область домашнего хозяйства, или домоводства, – область, по сути, созданную необходимостью реагировать на микробную теорию. Будучи убежденной феминисткой, она считала, что женщины должны быть в авангарде этой новой области исследований:
«Кто же обладает знаниями, мудростью и временем, чтобы воплотить эти идеалы в жизнь и поддерживать семью в соответствии с этими стандартами? Конечно же, женщина, хозяйка дома, та, кто выбирает домашнее хозяйство как свою профессию не потому, что у нее нет другой… а потому, что она верит в дом как средство воспитания и совершенствования идеального человека… Пусть [женщина] приобретет… знание и уважение к науке и законам природы… и войдет в свое царство» 27.
Ричардс воспринимала эту ответственность как дарующую силу и жизнь, но в этом обещании был и подвох. Это царство пришло, как писала Планкетт, с «божественно назначенной миссией» содержать дом в чистоте и безопасности. И эта миссия сопровождалась огромным чувством вины.
«В гигиене нет ничего такого, чего [женщина] не могла бы постичь, но очень часто она осознает и начинает изучать ее слишком поздно, когда оказывается рядом с неподвижным телом близкого человека, сраженного одной из тех предотвратимых болезней, которые в грядущем санитарном тысячелетии будут приравниваться к убийствам» 28.
«Вечная бдительность, – заключает Планкетт, – это цена всего, что стоит иметь или сохранять». И в новом пугающем мире эта бдительность была возложена на женщин.
Теперь у нас есть средства для борьбы с микробами. Есть антибиотики и противовирусные препараты, вакцины. Мы знаем, что микробы не могут годами жить на предметах и что запах не гарантирует чистоты.
Но если говорить о практической стороне вопроса, мы по-прежнему склонны жить в XIX веке. Изящная эстетика IKEA все еще доминирует. Трудно найти мыло без пометки «антибактериальное». Мы используем дезинфицирующие средства, покупаем фильтры и вдыхаем ароматизированные мази.
А женщины по-прежнему выполняют большую часть уборки.