Окончательный прорыв совершил Роберт Кох, бывший военный врач, открывший общую практику в сельском районе Вёлльштайн к югу от Рейна.
Изначально Коха интересовала не гангрена, а сибирская язва – болезнь, поражавшая скот в Вёлльштайне все более сильными волнами. Коровы или овцы внезапно падали и умирали, раздуваясь и истекая кровью из носа, рта и ушей, практически без предупреждения. Именно эта внезапная и необъяснимая смерть сделала сибирскую язву столь страшной для фермеров, наряду с риском того, что у любого, кто контактировал со скотом, вскоре могли появиться сыпь, язвы на коже и лихорадка, за которыми в одном из пяти случаев следовали головная боль, отказ органов и смерть 18.
Кох решительно настроился найти причину. Первые годы своей практики он был одержим экспериментами в импровизированной лаборатории, примыкавшей к смотровому кабинету. В возрасте 32 лет он провел трехдневный семинар в Ботаническом институте Бреслау, скрупулезно демонстрируя собравшимся врачам, что сибирскую язву может вызывать только один конкретный штамм бактерий.
«Каждое заболевание, – сказал Кох своим коллегам, – вызвано определенным микробом, причем только одним. Только микроб сибирской язвы вызывает сибирскую язву; только микроб тифа вызывает брюшной тиф» 19.
Врачи согласились: Кох доказал связь между микробом сибирской язвы и самим заболеванием. Но более важное утверждение – что каждое заболевание можно объяснить поражением организма извне анималькулами определенного вида – настолько противоречило 2000-летней устоявшейся медицинской теории, что врачи, хоть и впечатлились, но сохранили скепсис.
Требовались доказательства, полученные при изучении других болезней. И Кох добился этого, изучив туберкулез.
Туберкулез – бич XIX века. Чахотка уносила тысячи жизней каждый год. В 1815 году врач Томас Янг после обзора всей доступной ему опубликованной литературы подсчитал, что туберкулез был «настолько распространенным заболеванием, что преждевременно уносил жизни примерно четверти населения Европы, и настолько смертельным, что часто отпугивал врача даже от попыток лечения». Туберкулез уничтожал семьи, переполненные кварталы и тюрьмы. В период с 1829 по 1845 год до 13 % белых заключенных в американских тюрьмах умирали от туберкулеза, а среди чернокожих смертность была еще выше. Он также свирепствовал в среднем классе населения, где медленное и неизбежное разрушение можно было осмыслить лишь в богословских терминах, превратив его в метафору спасения. «Борьба между душой и телом, – писал Чарльз Диккенс, – настолько постепенна, тиха и торжественна, и результат ее настолько очевиден, что день за днем, зерно за зерном, смертная часть истощается и увядает, а дух становится легче и оптимистичнее по мере облегчения ноши» 20.
От этой болезни, начинавшейся почти незаметно с редкого кашля и легкой лихорадки, а затем ускоряющей шаг и переходящей на стремительный бег к могиле, не было спасения. Лечение варьировалось от разумного (хорошее питание и отдых в тихой обстановке) до опасного (так, от кашля часто назначали опиум, превращая многих больных в зависимых) и отчаянного (клизмы с козьим молоком, массаж с уксусом). Однако ничто не могло надолго отсрочить неизбежное. Чахотка означала, что вы попали в камеру смертников и помилования ждать не стоит.
Врачи всегда спорили о том, как именно эта болезнь выбирает своих жертв. Возможно, дело в месте: в некоторых итальянских городах и на большей части Испании дом, где умер больной чахоткой, приходилось заново штукатурить «от подвала до чердака», при этом сжигая все деревянные двери и окна. В Европе мокрота больного часто считалась сверхъестественно сильным ядом. Один врач утверждал, что видел, как здоровый мужчина наступил на сгусток мокроты и мгновенно упал замертво.
Главным кандидатом на роль виновника оставался «нездоровый воздух». Многие врачи, особенно в Великобритании и Франции, винили наследственные факторы: «плохую конституцию», передаваемую из поколения в поколение, которая делала целые семьи необычайно подверженными болезни. В качестве доказательства английский врач Ричард Мортон указал на огромное количество братьев и сестер, у которых первый кашель появлялся в одинаковом возрасте. Его соотечественник доктор Томас Рид утверждал, что поскольку «болезнь обычно поражает людей с хрупкой, слабой и чувствительной конституцией и так как подобные телесные особенности характерны для определенных семей… его можно… назвать наследственным заболеванием». Чахотка поражала целые семьи, убив всех шестерых братьев и сестер Бронте, три поколения Торо, несколько представителей королевской династии Бурбонов и истребив многие более скромные кланы. Эти примеры, казалось, подтверждали наличие какого-то наследственного фактора 21.
Разумеется, возможным объяснением оставались страсти. Сэр Джеймс Кларк, личный врач королевы Виктории, строго предупреждал, что «уныние духа – это… один из самых верных способов ускорить развитие зла». Те, кто поддается депрессии и печали, распахивают наследственную дверь и приглашают чахотку войти. Те, кто заболевает, несут часть ответственности. «Никто не обязан болеть чахоткой, – заявлял Генри Маккормак, главный врач Белфастской больницы общего профиля, – если только он сам этого не выберет» 22.
Роберт Кох опроверг все эти теории. Он провел эксперименты на множестве животных с симптомами туберкулеза, обнаружил одинаковые бактерии у каждого из них, а затем ввел их более чем ста здоровым подопытным (морским свинкам, кроликам и кошкам). У всех испытуемых развилась одна и та же болезнь, и бактерии, выделенные у множества людей, больных туберкулезом, совпали с этим микробом.
В 1882 году Кох представил свои выводы Берлинскому физиологическому обществу. Он подытожил свое достижение, сказав, что «впервые» удалось «в полной мере доказать паразитическую природу человеческой инфекции, причем одной из самых важных. До сих пор такое доказательство было установлено только для сибирской язвы, в то время как при ряде других инфекционных заболеваний у людей… было известно лишь, что паразиты появляются одновременно с патологическим процессом, но причина и следствие между ними не устанавливались» 23.
Теперь, решил он, причинно-следственная связь была тщательно доказана.
Вскоре после этого Кох провел серию аналогичных экспериментов, чтобы идентифицировать бактерии, вызывающие холеру. Тридцатью годами ранее лондонский акушер Джон Сноу составил детальную карту распространения холеры в одном из районов Лондона. Его диаграммы показали, что случаи заболевания распространялись вместе с водой, поступавшей из насоса на Брод-стрит. Когда с насоса сняли ручку, число случаев резко сократилось. Медики признали эти результаты, но Сноу, как и другие врачи того времени, не мог объяснить, как вода переносила холеру.
Роберт Кох добавил последнюю деталь пазла. Вода служила местом обитания особых анималькул, которых он называл «бактериями в форме запятой» из-за их своеобразной слегка изогнутой формы. Это открытие принесло Коху медаль от кайзера 24.
Теперь ему предстояло выяснить происхождение трех отдельных смертельных заболеваний, что открыло бы путь к причинно-следственной связи между целым рядом микробов и вызываемыми ими болезнями.
Однако возникли некоторые сложности.
46-летний женатый Кох безумно влюбился в 17-летнюю студентку, игравшую в местном театре. Ее звали Хедвиг Фрайберг, она была на четыре года младше его дочери Гертруды, и в 1893 году, после того как Кох смог завершить развод, они поженились.
Это на некоторое время затмило его научные достижения. Врач, присутствовавший на Конгрессе немецких врачей, пока Кох проходил через бракоразводный процесс, писал, что семейные проблемы Коха «вызвали нравственную бурю» и его «брак стал темой всех разговоров. Кох… подвергался самым серьезным обвинениям, его роман, безусловно, интересовал профессоров больше, чем все доклады, представленные на конгрессе».
Сплетни всегда были интереснее науки.
Но наука просуществовала дольше. Если отбросить все его личные драмы, Кох подтвердил истинность «микробной теории болезней» – эта фраза с тех пор стала все чаще встречаться в научной литературе. Болезнь переносила целая армия микроорганизмов, каждый из которых был уникальным и вызывал определенный тип заболевания. Микробная теория объяснила причину заражения 26.
После этого важного экскурса в интеллектуальную историю давайте узнаем, как микробная теория начала медленно менять нашу жизнь.