Давайте вернемся в 1861 год, за несколько лет до заявления Роберта Коха о том, что «каждая болезнь вызвана определенным микробом».

15 ноября было холодно и ветрено, шел неприятный затяжной дождь, и муж королевы Виктории принц-консорт Альберт только что прибыл в Кембриджский колледж, где учился его сын, для откровенного разговора.

Принц Альберт Эдвард (близкие называли его Берти) оказался разочарованием семьи. 20-летний наследник престола был наименее любимым ребенком своей матери. Он вызывал, писала она своей старшей дочери двумя годами ранее, «сплошное беспокойство… [обладал] таким слабым, если не сказать ленивым умом». «Ужасный, – жаловалась она в другом письме, – крайне скучный компаньон… Его систематическая праздность, лень и пренебрежение ко всему разбивают мне сердце и наполняют меня негодованием» 1.

Принц-консорт испытывал к своему первенцу несколько большую симпатию. Однако к общим недостаткам Берти недавно добавилось его увлечение красивой актрисой, угрожавшее официальному королевскому браку Альберта Эдварда и принцессы Датской. Когда принц-консорт узнал, что Берти и его друзьям удалось тайно провести актрису в недавно разбитый военный лагерь для незаконной ночевки, он решил, что пришла пора вмешаться.

Двое мужчин несколько часов ходили и разговаривали под неутихающим ледяным моросящим дождем. Берти то плакал, то не выражал никакого раскаяния. Принц-консорт был измучен и насквозь промок, а по возвращении в Лондон у него болели мышцы и начался «катар», кашель и лихорадка 2.

Болезнь прогрессировала. Несколько дней он бродил из комнаты в комнату, поскольку не мог лежать из-за усиливающейся боли в руках и ногах. Он постоянно кашлял, был дезориентирован и что-то бессвязно бормотал. Единственным облегчением, которое могли предложить врачи, был эфир – его давали на ночь, чтобы несчастный мог поспать несколько часов. Его начало рвать, и дышать становилось все труднее. Врач Уильям Дженнер винил во всем воздух и страсти: прогулку в холодную погоду и депрессивное состояние самого Альберта. Он распорядился оставить пациента без медицинской помощи и строгого курса лечения, чтобы повышенное внимание не навело Альберта на мысль, что его жизнь в опасности, не разожгло его страсти еще сильнее, тем самым ускорив ухудшение состояния 3.

Через две недели после злополучной прогулки доктор Дженнер обнаружил на животе Альберта сыпь из «розовых пятен», характерную для тифа. Он сообщил об этом королеве, убедил принца-консорта лечь в постель и выступил с заявлением, заверив всех британских подданных, что у принца «простуда с жаром» без «каких-либо неблагоприятных симптомов» 4.

Это была вежливая ложь. Доктор Дженнер считался признанным экспертом по лечению брюшного тифа (его симптомы: головная боль, тошнота, сильная боль в животе, диарея), который десятилетиями поражал города Британии. Он точно знал, насколько опасной может быть эта болезнь. Но по мере ухудшения состояния принца-консорта в течение следующей недели он продолжал выдавать публике успокаивающую ложь, наблюдая, как принц слабеет и бредит. Руки и лицо Альберта посинели и похолодели. Он не мог ни есть, ни пить. Дышать становилось все тяжелее. Поздним вечером 14 декабря Виктория держала его за руку, когда он, вздрогнув от последнего вздоха, сказал: «О, это смерть! Я знаю. Я видел ее раньше» 5.

Судьба супруга королевы Виктории (умершего «в расцвете лет, словно простой крестьянин из Терлинга», как с изумлением заметил британский чиновник Сэмюэл Снид Браун) лишь усилила одну из главных тревог уважаемого среднего класса. Тиф по-прежнему считался «пиогенной» лихорадкой, возникающей из грязи и разложения, плохого воздуха и воды. Однако в последние годы он распространился из трущоб «повсюду», как выразился санитарный реформатор того времени Александр Томсон, «поражая богатых и бедных, скромных и распущенных» 6.

«Возможно, принято считать, – заявили врачи Альберта после смерти консорта, – что, будучи мужчиной среднего возраста, хорошо питавшимся и, конечно же, весьма обеспеченным с точки зрениях всех материальных нужд, принц мог быть менее склонен, чем кто-либо другой, стать жертвой такой низкой лихорадки. Но… эта болезнь неизменно оказывалась для высшего класса и среднего возраста гораздо смертельнее, чем для бедных слоев населения» 7.

На самом деле нет доказательств того, что обеспеченные пациенты умирали чаще бедных, но люди этого действительно боялись. Стало понятно, что чистоплотность и хорошие привычки, похоже, мало защищали от тифа.

Микробная теория еще не могла объяснить эту болезнь. На момент смерти Альберта идея о болезнетворных микробах циркулировала уже некоторое время.

Доктор Дженнер писал, что тиф мог быть «просто следствием индивидуальных особенностей, различий в атмосфере… или гигиенических условий», хотя существовала и вероятность того, что он мог быть «отдельным заболеванием», вызванным определенными анималькулами. Однако сами бактерии тифа тогда еще не были четко идентифицированы 8. Так беспокойство чистоплотных, обеспеченных и сытых людей оказалось направлено на гигиенические условия.

Болезнь Альберта положила начало периоду сильной обеспокоенности по поводу новых санитарных условий в обеспеченных викторианских домах.

Закон об общественном здравоохранении 1848 года предписывал, что в каждом новом доме, построенном в Британии, должна быть своя уборная или ватерклозет[22].

В уборных фекалии либо присыпали сухим материалом, либо нанимали ночных рабочих по «ночному золоту» для вывоза нечистот.

Ватерклозеты, с другой стороны, требовали не только водопровода, но и подключения к общественной канализации. Они были дорогими и сложными и быстро становились желанным символом привилегированности и комфорта среднего класса.

Строительство общественных канализационных систем в Лондоне ускорилось в 1860-х годах, что позволило большему числу семей установить и подключить ватерклозеты. Однако теперь даже самые роскошные дома (например, Виндзорский замок) оказались соединены трубами со зловонными стоками, куда стекали все городские нечистоты.

Эти скопления отвратительно пахли. Они были источником и воплощением плохого воздуха в теории Гиппократа. Миазмы, ядовитые пары, возникающие из-за разложения, могли проникать в викторианские туалеты, ванные комнаты, кухни и даже детские.

«Несколько лет назад, – предупреждал санитарный реформатор Александр Томсон, – обеспеченная семья в лондонском Вест-Энде… захотела не доставлять хлопот слугам и установила раковину с трубой из детских комнат прямо в канализацию внизу. Работы выполнили немедленно. До этого совершенно здоровые дети жили в свежих и хорошо проветриваемых покоях, но вскоре заболели».

Детям диагностировали тиф, и, когда рабочие осмотрели новую раковину (предназначенную исключительно для слива воды, принесенной из других источников), оказалось, что «труба [под раковиной] не имела затвора и действовала как проводник для отравляющих веществ, перенося гнилостные испарения из большой уличной канализации в детские комнаты» 9.

Сейчас нам, конечно, известно, что тиф не передается воздушно-капельным путем, но в конце XIX века присутствие тифа в благополучном доме указывало на проблемы с водопроводом, из-за которых ужасные миазмы проникали в чистый воздух. Через неделю после смерти принца-консорта British Medical Journal заявил, что тиф – это «порождение грязной канализации и жилищ с плохим водоотведением», что возложило вину исключительно на Виндзорский замок:

«Неужели остальные члены королевской семьи, проживающие под этой королевской крышей, по-прежнему подвержены тому же разрушительному воздействию? Врачи не раз слышали о виндзорских лихорадках, плохом водоотведении в Виндзоре и даже о зловонных стоках в самом замке» 10.

На самом деле в годы, предшествовавшие смерти Альберта, никто не слышал о «виндзорских лихорадках». Но после похорон принца-консорта британское правительство распорядилось о масштабной очистке и капитальном ремонте водопроводных систем как в Виндзоре, так и в других королевских резиденциях.

В течение следующих 20 лет, даже несмотря на неуклонное развитие микробной теории, первой линией защиты от тифа считали ремонт труб. Господствование гиппократовской теории никуда не делось. Ужасный «канализационный газ» был ядовитыми миазмами, несущими частицы разрушения и разложения, которые проникали в нос, пронизывали «тонкие нежные оболочки» легких, попадали в кровоток и оттуда вызывали «разложение и разрушение всей крови, вследствие чего наступала дезорганизация твердых структур тела и… лихорадка, холера, дизентерия и другие смертельные эпидемии» 11.

Первым делом после прихода в дом болезни надо было осмотреть раковины, заменить водопроводные трубы и установить затворы для предотвращения подъема миазмов из выгребных ям внизу.

По мере того как микробная теория постепенно набирала силу, миазмы продолжали пугать людей. В конце концов микробная теория не так уж сильно отличалась от теории ядовитых миазмов, согласно которой невидимые частицы загрязняли воздух и вызывали болезнь при попадании в организм. Новая парадигма просто идентифицировала эти частицы как микробы и не всегда четко поясняла, как именно они распространяются. Вдыхание микробов из ядовитых туманов казалось столь же вероятным, как и контакт с ними через пищу, воду или прикосновение к зараженной поверхности. В работе доктора Уильяма Бадда «Тифозная лихорадка: ее природа, способ распространения и профилактика» (1873) принимается новая идентификация отдельных микробов, вызывающих заболевания, но также изображается яркая и тревожная картина: парящие тифозные микробы «неосязаемой крошечности» образуют облака смертоносных миазмов.

«За исключением крайне редких случаев, когда речь идет о тифозной лихорадке – рассматриваемой нами болезни, – жертва никогда не узнает о моменте заражения. Вдохнуть на мгновение канализационные испарения, пройтись по зараженной улице или переулку, где может даже не быть неприятного запаха, предупреждающего посетителя об опасности, выпить глоток воды, которая, возможно, отличается от любой другой только легкой загазованностью… часто приводит к болезни и смерти» 12.

Микроб здесь и есть ядовитый миазм, но с дополнительной ужасающей особенностью: у него нет запаха, а значит, нос даже не может предупредить вас, что вы входите в облако болезни.

Миазмы и микробная теория встретились, поженились и произвели на свет ужасное дитя: скрытую, невидимую, не имеющую запаха инфекцию.

Дом, который когда-то считался крепостью, защищавшей своих уязвимых обитателей, теперь превратился в место потенциальной опасности, широко открывающее двери для тайных захватчиков.

«Говорят, что дом человека – его крепость, – предупреждает популярное руководство „Общая книга о здоровье“ (опубликованная в США в 1873 году), – где он должен быть защищен от любого незваного гостя. Однако он часто запирается в нем со своими злейшими врагами… Главные опасности, угрожающие любому жилищу, будь то замок или хижина, дворец или доходный дом, таятся внутри, а не исходят извне… Больше людей погибло, запершись в… плохо содержащихся домах, чем в бою».

«Возможно, во многих случаях возникает вопрос, не лучше ли вообще не иметь дома, чем оставаться подверженным множеству причин заболеваний, возникающих в нем», – писал Фрэнсис де Шомон, профессор гигиены Медицинской школы Британской армии год спустя 13.

В 1877 году вышла чрезвычайно популярная брошюра Джорджа Эдварда Уоринга под названием «Санитарное состояние городских и сельских жилых домов», в которой он снова предупреждал, что трубы, установленные для подачи чистой воды и отвода отходов, могут стать проводниками ужасных миазмов. «Стационарный умывальник в любом месте дома, – строго писал Уоринг, – находится… под угрозой превращения в канал для притока канализационного газа», одновременно «отвратительного» и «ядовитого».

«Несомненно, всякому, кто уделял внимание особенностям водопровода, всегда будет не по себе в гостях, где белый мраморный умывальник всю ночь будет шептать ему о скрытых ужасах, таящихся в его декорированном сливе» 14.

Ужасы, скрытые за декорированным сливом: смертельная болезнь может таиться даже в самых роскошных условиях. Сверкающая безупречная фарфоровая сантехника конца XIX века скрывала угрозу. «Современные усовершенствования в домашней канализации, – писал один эксперт, – приносили непередаваемый комфорт туда, где были правильно сконструированы», но также, «к сожалению, слишком часто становились переносчиками самых смертоносных испарений прямо в обители роскоши и богатства» 15.

Микробная теория, безусловно, стала новейшим научным открытием, но вековой страх перед миазмами не мог просто так исчезнуть. Эти теории теперь существовали бок о бок, как показывает печальная история американского президента Джеймса Гарфилда.

В марте 1881 года Гарфилд – бедный мальчик из Огайо, со временем ставший тучным и состоятельным, – успешно оседлал волну народного негодования по поводу последствий Гражданской войны и стал президентом Соединенных Штатов. Приняв присягу в марте 1881 года, Гарфилд пробыл на посту всего четыре месяца, прежде чем недовольный и неадекватный член его собственной Республиканской партии Шарль Гито выстрелил в него на железнодорожной станции в Вашингтоне. «Я спас свою партию и свою землю! – кричал убийца по пути на собственную казнь. – Слава, аллилуйя!» 16

Гито получил более быструю и милосердную смерть, чем Гарфилд. Пуля из 44-калиберного револьвера Гито попала в его бок и застряла за поджелудочной железой, раздробив по пути поясничный позвонок и рассеяв фрагменты сломанного ребра по окружающим мягким тканям. Хирурги, осмотревшие рану, не смогли найти способ удалить пулю. Она осталась на месте, и Гарфилду была оказана самая современная медицинская помощь 17.

В то время современная помощь включала множество операций без анестезии и совершенно непоследовательное применение новейших теорий о микробах и инфекции.

Доктор Дэвид Хейс Агню, главный консультирующий врач Гарфилда, решительно поддерживал антисептические методы Листера. К сожалению, к моменту его прибытия к президенту через два дня после стрельбы другие хирурги, вызванные на место происшествия, уже обследовали рану немытыми руками и грязными инструментами. Гарфилд упал на пол железнодорожного вокзала сразу после покушения, но оставался в сознании, и поэтому его перевезли в Белый дом, а не больницу, где личный врач президента доктор Д. В. Блисс просунул палец в пулевое ранение, чтобы оценить его глубину. Затем главный хирург ВМФ ввел в рану свои пальцы, чтобы проверить, не повреждена ли печень (позже он заявил, что да), а помощник военного хирурга Вудворд «ввел палец достаточно глубоко, чтобы определить перелом одиннадцатого ребра» 18.

До первого рентгеновского снимка оставалось еще 15 лет, поэтому хирурги просто не могли найти пулю, засевшую в спине Гарфилда, другим путем. Все ожидали, что президент долго не проживет, но его состояние начало улучшаться. К 8 июля, спустя шесть дней после покушения, он смог уменьшить дозу морфина, помогавшего ему спать (частично ее заменили «старым отличным ромом»). В течение следующих двух недель у него улучшился аппетит, а рана начала заживать. Периодическое повышение температуры списали на легкую форму малярии (сверпствующую в то время в Вашингтоне) и назначили ему сульфат хинина 19.

В конце концов лихорадка президента прошла. Малярию исключили, а прием хинина отменили. У него наладился стул, он выглядел бодрым и пребывал в хорошем настроении, даже занимался некоторыми государственными делами и консультировался со своими помощниками.

Однако 22 июля у президента резко подскочила температура.

В течение следующего месяца Гарфилд страдал от периодической лихорадки, воспаленных и болезненных участков на коже, рвоты, увеличенных желез и абсцессов под ушами. Гной сочился из пулевого ранения, правого уха и рта. Он похудел на 36 килограммов, начал неудержимо кашлять, мучился от озноба и спазмов. Через 12 бесконечных мучительных недель после стрельбы Гарфилд схватился за сердце и закричал: «О, как здесь болит!» После этого он впал в кому и умер 30 минут спустя 20.

Вскрытие показало длинный гнилостный канал от входного отверстия, оставленного пулей, до самого позвоночника и правой почки, простирающийся вниз к правой стороне паха и тазовой кости. Все это пространство оказалось заполнено гноем. Тогда врачи решили, что дело в пуле, но сейчас мы понимаем, что это была проникающая инфекция, попавшая в тело Гарфилда через грязные руки его врачей 21.

Даже тода никто не признал в смерти Гарфилда роль бактерий. Вместо этого в ответ на кончину президента в Белый дом направили хорошо известного санитарного инженера Джорджа Эдвина Уоринга, чтобы проверить его водопроводную систему. Вашингтон располагался в низине, здесь преобладал сырой климат, а равнины вокруг реки Потомак пахли канализацией и нечистотами; инфраструктура Белого дома была обветшалой и устаревшей. В отчете Уоринга перечислены все ватерклозеты и раковины с неправильной вентиляцией на каждом этаже и подчеркнуто, что «внешние водоотводящие системы, особенно главный сток под центром здания, много лет истекали нечистотами», пропитывая почву отходами и выделяя пары в жилые комнаты наверху. Выполнение его рекомендаций по устранению проблем обошлось бы в 100 000 долларов (более трех миллионов долларов по сегодняшним ценам).

Это превышало бюджет реставрации Белого дома после того, как в 1812 году его подожгли англичане. Но, несмотря на заверения врачей о том, что канализационные газы не стали причиной смерти президента, страх перед загрязненным воздухом прочно укоренился в общественном сознании. Смерть избранного лидера разожгла страх перед «болотными миазмами», преследовавший жителей Вашингтона, и вызвала общественный протест против опасных условий проживания в Белом доме. Конгресс, услышав требования избирателей, неохотно согласился потратить эти деньги.

Трубы и стоки заменили, пропитанную сточными водами землю вывезли и заменили сухим песком, туалеты стали должным образом вентилироваться, и преемник Гарфилда, его вице-президент Честер А. Артур, вступил во владение отремонтированной резиденцией.

Артур, страдавший от давних проблем с почками и имевший слабое здоровье в целом, панически боялся миазмов. Он лоббировал снос и перестройку всего Белого дома с учетом «необходимых санитарных требований безопасности жилища» еще до своего переезда, однако стоимость полной перестройки оказалась слишком велика для Конгресса, поэтому новому президенту пришлось довольствоваться новыми трубами 22.

Джеймс Гарфилд стал жертвой стечения обстоятельств: его смерть совпала с ожесточенной схваткой между новой микробной теорией и старой гиппократовой парадигмой. Плохие воздух и вода сохраняли свою воображаемую силу, даже когда усовершенствованные технологии позволяли идентифицировать все больше бактерий, вызывающих определенные заболевания.

Однако существовала и более глубокая причина, почему улучшение водопроводной системы было первой линией защиты от болезней, передающихся микробами.

Перед лицом неопровержимых доказательств антиконтагионизм наконец угасал, а теории о заражении и микробах шли рука об руку, объясняя, почем люди заболевают. При этом все еще не существовало ни надежных способов остановить распространение частиц, ни методов их уничтожения, ни лекарств для помощи зараженным. Знания принесли ясность, но не решения, понимание, но не ответы. Поэтому, даже перед лицом совершенно нового набора страхов, можно было хотя бы починить водопровод.

Избавиться от неприятных запахов тоже было вполне посильно.

Микробы могли вообще ничем не пахнуть, как указывал доктор Уильям Бадд, но их распространение по большей части было связано с разложением, грязью и гниением. Поэтому бытовые моющие и средства личной гигиены начали меняться. Ранее состоявшие в основном из мыла и воды, теперь они приобрели агрессивный запах.

Первое из этих средств, Listerine, до сих пор с нами. Американский медицинский предприниматель Джозеф Лоуренс, издатель чрезвычайно прибыльного медицинского журнала The Medical Brief (получавший огромный доход от рекламы лекарств и других медицинских средств), придумал эту формулу в 1879 году. Средство состояло из карболовой кислоты Листера в сочетании с борной кислотой и целым рядом ароматических средств (тимол, эвкалиптол, грушанка, баптизия и ментол).

Он передал лицензию на формулу фармацевту из Сент-Луиса, который придумал название Listerine в честь Джозефа Листера, а затем заполнил The Medical Brief рекламой, отзывами и полуправдивыми историями об эффективности средства.

Сильный запах препарата, устранявший любые остаточные запахи канализации, способствовал взлету продаж. Изначально продававшийся как антисептик, а затем рекламируемый как средство, подходящее для всего, от полоскания рта до мытья пола, Listerine начал свой 150-летний путь как самое любимое универсальное дезинфицирующее средство в Америке 23.

Затем появились и другие средства с едким запахом. Vicks VapoRub, вышедший на рынок в 1905 году, был разработан французским химиком Жюлем Бенгю, который ранее изобрел обезболивающую пасту Bengay, в основу названия которой легла его фамилия. Vicks VapoRub представлял собой смесь вазелина и ментола, вызывающую ощущение тепла и (что еще важнее) слезотечение при нанесении на грудь. Absorbine, первоначально представляющий собой конский линимент, – это сильно пахнущая смесь полыни, сассафраса и ментола на спиртовой основе. Первоначально продававшийся как мазь для местного применения при лечении незначительных проблем (от грибка стопы и синяков до перхоти и отека яичек), он вскоре преобразился в рекламе в «высококонцентрированное… бактерицидное средство с мощным, но безопасным действием» 24.

Среднестатистический потребитель не мог поверить, что дезинфицирующее или бактерицидное средство работает без сильного запаха, маскирующего неприятную вонь. Это, безусловно, отчасти обусловливало привлекательность Listerine, поскольку он был насыщен ароматическими веществами. В 2024 году Bengay все еще использовал рекламный слоган «Отличительный аромат Bengay напоминает вам, что средство работает». Пронзительный ментоловый запах VapoRub и «сильный, проникающий мятный запах» мази Absorbine убеждали пользователей в том, что они убивают микробы – в гораздо большей степени, чем это было на самом деле 25.

Более того, Американская медицинская ассоциация была вынуждена предупредить общественность, что множество товаров медицинского назначения создавались «ради продаж, гарантированных приятным запахом», а не для того, чтобы действительно убивать микробы. Известный британский химик Сэмюэл Ридел согласился с этим, написав в 1895 году, что «истинное дезинфицирующее средство должно не только маскировать запах, но и уничтожать или убивать микробы, которые его вызывают… Мы должны избавиться… от идеи, что создание конкурирующего запаха служит каким-либо критерием безопасности» 26.

Но обилие сильно пахнущих дезинфицирующих средств, спреев, ополаскивателей для рта, кремов и растворов никуда не исчезло и живет с нами до сих пор. Сейчас мы, может быть, и понимаем, что такое микробы, но наши носы все еще боятся миазмов, как в XIX веке. В конце концов другого оправдания для использования электрических освежителей воздуха просто нет.