Моему четвертому ребенку было 48 часов. Я впервые дала ей грудь сразу после родов, а затем кормила каждые два-три часа. Ей сделали отпечатки ножек, вкололи витамин К и провели анализ на фенилкетонурию. Ее переодели, запеленали и уложили в новое автокресло для младенцев. Трое ее братьев с нетерпением ждали встречи с ней (по крайней мере в этом меня уверял мой оптимист-муж).

У меня все болело, я не выспалась и отчаянно хотела поехать домой, подальше от медсестер, пресной еды и желе, света, включающегося в случайное время, срабатывающей сигнализации и тонкого матраса. Выписка из роддома ощущалась как выход из тюрьмы.

Вернувшись домой, я прошла через привычный послеродовой период. Все обычные повседневные дела причиняли боль: ходьба, подъем и укладывание, походы в туалет, слишком быстрое переворачивание в постели. Мои родители помогали с тремя энергичными старшими мальчиками. Друзья из церкви приносили еду. Моя новорожденная дочь ела как детеныш велоцираптора. Муж носил ее на руках ночью и пел ей только что придуманную песню («Я несчастна, / хочется кричать, плакать и капризничать, / а еще сильно шуметь»). С каждым днем она спала немного дольше, ела чуть больше, а моя боль утихала, и я двигалась немного легче. Через три недели после родов я встала на ноги, взялась за воспитание мальчиков и проверку студенческих работ (тогда я была моложе). Я двигалась медленнее обычного, но вернулась к привычной жизни.

И я ни на секунду не думала о том, что могу внезапно умереть.