Это одна из самых известных сцен в истории науки, уступающая (возможно) по популярности только встрече Ньютона с вымышленным яблоком.

1 июля 1796 года, Глостер, Англия: тепло, облачно, собирается дождь. Восьмилетний мальчик сидит на простом деревянном стуле, а его родители тревожно стоят в дверном проеме. Худощавый ловкий мужчина лет 45 наклоняется над ним, держа в руке стальное лезвие с рукояткой из черепахового панциря. Он осторожно прикладывает острое лезвие к коже и надаливает на левое предплечье. Мальчик вздрагивает, а на его руке появлется красный порез около сантиметра в длину. Мужчина убирает лезвие, тянется к другой реке, вытягивает ее вперед и делает еще один неглубокий разрез. Он поворачивается, берет крошечный пузырек из выдувного стекла, выливает немного жидкости из него на кончик скальпеля, а затем вводит сталь под край сначала первого разреза, а затем и второго 1.

Только что Эдвард Дженнер ввел гнойное содержимое оспенной пустулы в тело Джеймса Фиппса, сына своего садовника.

За шесть недель до этого Дженнер проделал точно такую же процедуру, но с другим материалом: гноем из пустулы, вызванной коровьей оспой. Юный Джеймс, как и ожидалось, вскоре переболел этим довольно легким заболеванием, обычно сопровождавшимся кожными волдырями и невысокой температурой. Он быстро поправился, и теперь, после улучшения его самочувствия, Дженнер повторяет преднамеренное заражение, но на этот раз вселяющей ужас натуральной оспой.

Дженнер заканчивает. Дело сделано. Пришло время проверить его теорию. Теперь все они ждут, что произойдет.

* * *

Оспа. С момента затухания второй пандемии чумы в конце XVII века это была самая страшная болезнь в мире.

Она начиналась с внезапного повышения температуры и мучительной головной боли. Через два-три дня появлялась ужасающая сыпь – пустулы, заполненные жидкостью и твердые в центре, словно картечь под кожей. «Этот лоб, – пишет С. С. Форестер, когда в романе его герой наполеоновской войны Горацио Хорнблоуэр кладет руку на голову своего больного сына, – был странным на ощупь, как будто под бархатом нащупываешь мелкую дробь». У тех, кому повезло больше, пустулы покрывались корками и в итоге заживали, оставляя обезображивающие шрамы и часто слепоту. Однако другие умирали от пневмонии, энцефалита или гангрены, вызванной кровоизлиянием под кожу или в желудок и кишечник 2.

В отличие от чумы, оспа не означала гарантированного смертного приговора и методы ее лечения давно были стандартизированы. Но, несмотря на это, от оспы умирал каждый третий больной. За спадом заболеваемости бубонной чумой в начале XVIII века последовали набирающие обороты волны натуральной оспы, унесшие по итогу жизни сотен тысяч людей в Европе и Азии. Члены королевских семей в Англии, Австрии, Испании, России, Швеции и Франции умирали от этой болезни. Оспа, по известным словам историка Томаса Маколея, «всегда была на виду», «наполняя кладбища трупами, терзая постоянным страхом всех, кого еще не поразила, оставляя на тех, чьи жизни пощадила, ужасающие следы своей власти, превращая младенца в подкидыша, от вида которого содрогалась его мать, и делая глаза и щеки невесты объектом ужаса для ее возлюбленного» 3.

Оспа обеспечивала постоянное приглушенное ощущение страха в жизни людей.

Учитывая повсеместность заболевания, многие родители добровольно заражали детей, пока те были маленькими и здоровыми, – примерно так же, как поступали с ветрянкой в середине ХХ века. Английский мемуарист Джон Ивлин, член Королевского общества, отмечает, что в 1685 году он и Сэмюэл Пипс посетили бывшую придворную, чей старший сын «болел оспой, но, вероятно, должен был выздороветь. Другие ее дети бегали рядом с зараженным, и она сказала, что намеренно позволяла им делать это, чтобы они могли перенести эту смертельно опасную болезнь в раннем возрасте» 4.

Оспа, как правило, легче протекала в детстве, но это была рискованная стратегия. Лондонская статистика смертности показывает сотни случаев смертей детей от оспы. В России каждый седьмой ребенок умер от этой болезни в течение двух десятилетий в XVIII веке. Правитель Неаполя Фердинанд IV потерял семерых своих детей во время одной вспышки оспы.

Неудивительно, что родители во всем мире приветствовали альтернативные методы защиты своих детей от этой болезни.

С начала XVIII века мы начинаем видеть европейские отчеты о давней практике, распространенной в неевропейских странах: преднамеренном заражении детей путем применения либо оспенного гноя, взятого из пустулы и втираемого в кожу, либо порошка из струпьев, который нужно было вдыхать.

В Европе эта практика стала известна как инокуляция (или вариоляция). Инокуляция считалась средством народной медицины – практическим, а не научным. Никто не знал, как это работает, но дети, прошедшие инокуляцию, обычно переносили болезнь в гораздо более легкой форме, чем те, кто контактировал непосредственно с больными оспой. Эти легкие случаи редко заканчивались смертью и почти всегда обеспечивали пожизненный иммунитет.

Теперь мы знаем, что инокуляция работала благодаря тому, что в организм ребенка попадало меньшее количество вируса. Это вызывало иммунный ответ, но не приводило к полноценному заражению. При прямом заражении от другого больного инфекция была бы более концентрированной и с большей вероятностью подавила бы развивающийся детский иммунитет.

Вакцинация стала известна европейцам только в середине XVII века, и ее первой западной сторонницей стала Мэри Уортли – Монтегю. Мэри Пьерпонт, если называть ее девичьей фамилией, привилегированная и богатая, интеллектуально ненасытная (она самостоятельно выучила латинский в детстве) и известная своей красотой особа, в возрасте 22 лет совершила до смешного романтический побег с адвокатом Эдвардом Уортли Монтегю, который был на 11 лет ее старше (отец девушки надеялся выдать ее замуж за ирландского пэра с великолепным именем Клотворти Скеффингтон, но Мэри он сразу не понравился).

Всего через год после свадьбы Мэри из-за оспы потеряла своего любимого младшего брата, и этот опыт – наряду с тем, что она была женщиной детородного возраста в XVIII веке, – усилил ее скептицизм по отношению к врачам. А затем заболела и сама Мэри. Ее муж был в отъезде, как это часто бывало, поэтому она осталась одна. Почувствовав первое недомогание, Мэри отправила маленького сына к родственникам и забралась в постель, где лежала, страдая от мучительных пустул, распространявшихся по ее рукам, стопам, шее, лицу и глазам. За ней ухаживал тот же врач, что лечил ее умершего брата. Он сделал ей кровопускание и дал слабительное, чтобы исправить дисбаланс горячих жидкостей, который явно позволял оспе подрывать ее естественное здоровье.

Лихорадка постепенно отступила. Пустулы покрылись корками. Корки высохли и сошли. Мэри Уортли Монтегю выжила, но ее лицо и руки остались изуродованы оспинами и шрамами. Оспа лишила ее ресниц. С тех пор друзья называли ее широко распахнутый, странно обнаженный взгляд «взглядом Уортли».

Едва оправившись, она написала стихотворение о своем преображении и не стеснялась называть виновных:

Встав на ноги, Мэри Уортли-Монтегю смирилась как с крахом медицинской системы, так и с изменившимся отражением в зеркале и пустилась в долгую жизнь, полную путешествий, приключений и письма.

В Турции она впервые столкнулась с инокуляцией, и эта практика заинтриговала ее – во многом потому, что ее проводили пожилые женщины, а не врачи. Первого апреля 1717 года она написала ответное письмо из Адрианополя другу в Лондон:

«Оспа, столь опасная и распространенная среди нас, здесь совершенно безвредна… Есть особый круг пожилых женщин, которые промышляют тем, что проводят эту операцию каждую осень, в сентябре, когда спадает сильная жара… Старушка приходит с ореховой скорлупой, полной содержимого наилучших оспин, и спрашивает, какую вену вы хотите вскрыть. Она немедленно вскрывает ту, на которую вы указываете, большой иглой… и вводит в вену столько содержимого, сколько помещается на кончике иглы, и после этого закрывает маленькую рану полой половинкой скорлупы… Весь этот день дети или другие юные пациенты играют вместе, пребывая в полном здравии до восьмого дня. Тогда их охватывает лихорадка, и они проводят в постели два дня, очень редко три… Через восемь дней они чувствуют себя так же хорошо, как и до болезни… Можешь мне поверить, я вполне уверена в безопасности этого эксперимента и намерена провести его на своем дорогом сынишке».

И затем она добавляет:

«Я достаточно патриотична, чтобы приложить усилия для введения этого полезного новшества в английскую моду. И я бы непременно написала некоторым из наших врачей об этом, если бы знала кого-нибудь, кто, по моему мнению, был бы достаточно добродетельным, чтобы уничтожить столь значительную часть своего дохода ради блага человечества. Однако эта болезнь слишком прибыльна для них – они обязательно обрушат весь свой гнев на отважного смельчака, который решит положить ей конец. Возможно, если я доживу до своего возвращения, у меня хватит смелости начать с ними войну» 6.

Английские врачи подвели Мэри Уортли Монтегю, и она не собиралась давать им возможность подвести и ее детей. Ее сына и дочь инокулировал врач, работавший в турецком посольстве. Ни один из ее детей так и не заболел оспой 7.

* * *

На другую сторону Атлантики оспа прибыла на двух торговых судах, пришвартовавшихся в Бостонской гавани в апреле 1721 года. Прежде чем утихнуть в декабре, оспа убила почти каждого десятого жителя Бостона, и правящий совет города, селектмены, был вынужден запретить звон похоронных колоколов, поскольку он слишком тревожил горожан. Были приняты все самые современные стратегии: тщательная уборка бостонских улиц, кровопускание и прием слабительных, а также приостановка общественных собраний, церковных молитв и покаяний.

Однако в этот раз в борьбе с болезнью появился дополнительный нюанс.

Коттон Мэзер, пастор церкви Олд-Норт-Митинг-Хаус (а также историк, политический активист и движущая сила процесса над салемскими ведьмами, прошедшего 25 годами ранее), решил сделать прививку своему сыну и двум рабам 9.

Мэзер узнал об инокуляции 15 лет назад от одного из рабов, африканца, которому он дал новозаветное имя Онисим. В конце концов Онисим выкупил свою свободу и исчез в незадокументированных глубинах прошлого, но во время пребывания в доме Мэзера Онисим рассказал пастору о прививке, которую ему сделали в детстве в Африке. Мэзер отмечает в личном письме, что это дало Онисиму «некую вечную защиту. Он добавил, что этот метод часто использовался среди гарамантов и тот, кто осмеливался это сделать, навсегда избавлялся от страха заражения» 10.

Поэтому Мэзер предложил десяти самым уважаемым врачам Бостона немедленно начать масштабную инокуляцию. Это предложение было встречено либо с презрением, либо с безразличием со стороны девяти из десяти врачей. Согласие дал только Забдиэль Бойлстон – медицинский новатор, которому приписывают одну из самых ранних, если не первую хирургическую операцию в Бостоне. Бойлстон сам не мог участвовать в эксперименте, так как уже переболел оспой в 20 с небольшим лет, но был достаточно уверен в эффективности метода, чтобы публично привить своего шестилетнего сына, раба Джека и его маленького ребенка.

Инокуляция вызвала у жителей Бостона внезапную яростную реакцию. «Многие рассудительные и благочестивые люди пришли в ужас, – пишет сам Бойлстон, – и считали, что если кто-либо из [моих] пациентов умрет, то [меня] следует считать убийцей». Его оскорбляли на улицах, а самые уважаемые горожане призывали к его аресту. В своем дневнике Мэзер сетует на реакцию общественности: «Они беснуются, ругаются, богохульствуют, – пишет Мэзер. – Они говорят не только как идиоты, но и как безумцы» 11.

Однако доктор Бойлстон стоял на своем. Через три недели после своего первого эксперимента, когда у всех его пациентов появились легкие высыпания, а затем наступило выздоровление, он привил своего старшего сына (в возрасте 13 лет) и еще семерых отважных бостонцев, которые вызвались пройти эту процедуру. Постепенно пациентов становилось больше. К ноябрю, после особенно высокой смертности от оспы в октябре, Бойлстон вакцинировал более 100 пациентов в месяц 12.

Но по мере роста числа привитых жителей Бостона движение против инокуляции тоже набирало обороты.

Инокуляция могла привести к смертельному исходу, и из 280 пациентов, привитых Бойлстоном в 1721 году, шесть умерли. Кроме того, неоднократно было доказано, что привитые пациенты на первых стадиях могли распространять болезнь (хотя обычно ее легкую форму) среди других людей. Врачи должны были тщательно изолировать своих пациентов до тех пор, пока не пройдут первые высыпания и не спадет жар, иначе был риск спровоцировать новую вспышку.

Существовали и религиозные возражения. Многие набожные христиане считали, что оспа послана Богом в качестве наказания, поэтому инокуляция считалась способом противиться воле Божьей. Бостонский священник Эдмунд Масси зашел так далеко, что утверждал: поскольку Сатана намеренно наслал на Иова язвы, он провел первую инокуляцию, следовательно, эта процедура была дьявольской. «Пусть инокулируют и инокулируются, – возмущался он, – те, у кого надежда только на эту жизнь!» 13

Но самое распространенное возражение, чаще всего фигурировавшее в британских и американских газетах и журналах и охотнее всего освещаемое журналистами, сводилось к тому, что инокуляция ненаучна. Она не опиралась на теорию Гиппократа и посягала на профессиональный авторитет квалифицированных врачей. Это была «народная практика, а не медицина».

В то время единственным в Бостоне врачом с университетским образованием был Уильям Дуглас, обучавшийся в Эдинбурге, Париже и Нидерландах и эмигрировавший в Бостон в 1718 году. В отличие от него, Забдиэль Бойлстон получил домашнее образование в колониях, наблюдая за работой отца-врача, поскольку тогда в Северной Америке еще не было медицинских школ. Дуглас включился в полемику и назвал инокуляцию «практикой древнегреческих старух… никоим образом не подтвержденной и не рекомендованной» медицинскими авторитетами (его резкое осуждение этой практики было опубликовано в новой бостонской газете Courant; ее владелец Джеймс Франклин только что нанял своего 15-летнего брата Бенджамина в качестве ученика по печатному делу).

В то же время Уильям Уогстафф, врач лондонской больницы святого Варфоломея, член Королевского колледжа врачей и хирургов, тоже яростно критиковал новую практику, которая, по его словам, была «методом, практикуемым лишь немногими невежественными женщинами среди неграмотного и неразумного народа… на основе скудного опыта» 14.

Инокуляция, будучи антиавторитарной, антиэлитарной, антирациональной и антиврачебной, представляла собой суеверие и обман и противоречила всем принципам хорошей профессиональной врачебной практики. И все же она работала.

Противостояние продолжалось. На общественных собраниях в Бостоне инокуляцию обвиняли в душевных расстройствах, постоянной хромоте, изъязвлении легких и гангрене кишечника. «Наиболее заметный эффект этой [практики], – писал один бостонский врач другу, – состоит в том, что она разделяет нас на партии. Кажется, что ее сторонник уже ни церковный человек, ни христианин». Поскольку научных доказательств эффективности инокуляции по-прежнему не было, она оставалась на «ничейной земле» между наукой и магией, доказательствами и предположениями 15.

Однако статистика постепенно начала убеждать некоторых противников инокуляции. В 1730 году Бенджамин Франклин, когда-то курировавший появление письма Дугласа с осуждением вакцинации в газете своего брата, опубликовал отчеты, показывающие, что в Бостоне смертность среди привитых от оспы составляла один из тридцати шести, тогда как среди тех, кто заразился оспой обычным образом, умирал каждый четвертый. Франклин имел глубокий личный интерес в этом вопросе. Он потерял одного из своих сыновей, «прекрасного четырехлетнего мальчика… из-за оспы. Я долго терзался и до сих пор горько сожалею, что не сделал ему инокуляцию. Говорю об этом для тех родителей, которые отказываются от процедуры, боясь, что никогда не простят себя, если их ребенок из-за нее умрет; мой случай доказывает, что раскаяние наступит в любом случае, а значит, нужно выбирать более безопасный путь» 16.

Растущий вес доказательств было трудно отрицать. Даже самому Уильяму Дугласу пришлось немного отступить от своего первоначального презрения к этой процедуре. До конца своей жизни он негативно отзывался о Забдиэле Бойлстоне («шарлатан… лишенный даже обычной рассудительности, неспособный прикрыть свое невежество и глупую подлую самоуверенность») и Коттоне Мэзере («глубоко невежественный»). Но когда в 1752 году эпидемия в соседнем Наханте убила каждого десятого непривитого, но только одного из 68 привитых, Дуглас неохотно признал, что «оспа, полученная таким образом», переносилась «более благоприятно, чем при случайном или естественном заражении» 17.

Французский философ Вольтер, один из отцов Просвещения, свел проблему к простой математической формуле: число умерших от оспы настолько больше ничтожного процента умерших от инокуляции, что любой разумный человек должен принять ее целесообразность 18.

Именно эта статистика убедила Джорджа Вашингтона, главнокомандующего Континентальной армией, сделать обязательной вакцинацию каждого рядового солдата во время Войны за независимость.

Оспа начала распространяться в переполненных и грязных армейских лагерях в конце 1775 года. К январю 1777 года она достигла эпидемического уровня и офицеры вашингтонской разведки предполагали, что британский враг намеренно сеет оспу в ряды повстанцев со «злонамеренным усердием». Инокуляция казалась очевидным решением, но проблема заключалась в том, что как минимум одна американская колония – Виргиния, в то время управляемая Патриком Генри, – активно ей противодействовала 19.

Это не было актом иррационального сопротивления. Генри поддерживал инокуляцию и прошел через нее сам, но Виргиния пережила особенно вирулентную вспышку оспы в 1768 году, вызванную независимым вакцинатором Джоном Смитом. Он открыл свой кабинет в Йорктауне, где прививал студентов из расположенного неподалеку Колледжа Уильяма и Мэри в Уильямсберге, а затем отправлял их обратно на занятия, вместо того чтобы изолировать. Они заразили других штаммом оспы, убивавшем двух из трех заболевших. «Второй ящик Пандоры, – писал местный плантатор Уильям Нельсон, – приносящий инфекцию в страну или район, свободные от нее» 20.

После эпидемии в Уильямсберге местные жители запрещали вакцинаторам работать в колонии и сожгли дом как минимум одного врача, осмелившегося оказать эту услугу. Законодательная власть Виргинии приняла столько ограничений и карательных штрафов, связанных с инокуляцией, что сделать прививку в колонии стало практически невозможно (молодой Томас Джефферсон выступал против новых правил, но проиграл дело).

Ограничения, действовавшие в Виргинии, стали проблемой для Вашингтона, которому нужно было набирать виргинских солдат. «Опасения по поводу оспы и ее катастрофических последствий значительно замедлили набор в армию, – писал Вашингтон Патрику Генри. – Но разве нельзя легко устранить эти ограничения путем введения инокуляции в штате?» 21

Опять же, мы в очередной раз видим, как работает расчет: несколько солдат могут заболеть или даже умереть от самой процедуры, но для дела в целом было лучше, если бы армия стала невосприимчивой к болезни. Поэтому Вашингтон пошел вперед и издал распорядительный приказ.

«Я принял решение об инокуляции войск, – написал он из своего штаба. – Необходимость не только оправдывает эту меру, но и, по-видимому, делает ее обязательной, ибо если болезнь поразит армию естественным способом и будет свирепствовать с обычной для нее силой, нам придется страшиться ее больше, чем меча врага. В этих обстоятельствах я поручил доктору [Натаниэлю] Бонду немедленно подготовиться к вакцинации в квартале, сохраняя это дело в строжайшей тайне» 22.

В строжайшей тайне. Вашингтон-политик знал, что действует вопреки общественному мнению. Однако Вашингтон-генерал преследовал единственную цель – сделать армию как можно более эффективной в борьбе с врагом. К апрелю в колонии Виргиния были открыты три центра инокуляции и это говорит о том, что Патрику Генри удалось убедить законодательную власть закрыть глаза на действующие правила.

И приказ Вашингтона сработал. Хотя американская армия страдала от дизентерии и лихорадки, как и любой армейский лагерь испокон веков, она оставалась свободной от оспы 23.

Однако риск никуда не делся. В конце концов четверо из каждой сотни привитых солдат умирали.

* * *

Таким был мир, в который Эдвард Дженнер принес вакцинацию.

Различие между инокуляцией и вакцинацией оставалось неясным для подавляющего большинства людей в течение следующего столетия (как минимум). Инокуляция вызывала у человека легкую (и обычно не очень заразную) форму заболевания, чтобы обеспечить иммунитет против гораздо более тяжелой формы той же болезни. Вакцинация, с другой стороны, обманывает организм, заставляя его развивать иммунитет против определенной болезни, не передавая ее пациенту.

В случае с вакциной Дженнера пациенты действительно заболевали, но не смертоносной болезнью. Поскольку коровья оспа нелегко передавалась от человека к человеку (большинство людей, заразившихся ею, подхватывали непосредственно от коров), вакцинированные не представляли опасности для окружающих, в отличие от инокулированных.

И как показала инокуляция, сделанная Дженнером юному Джеймсу Фиппсу, они оказались защищены от натуральной оспы. Введение Дженнером оспенного гноя в предплечье Фиппса должно было вызвать слабую форму оспы, но у того не было вообще никакой реакции. На основании этого опыта, а также устных рассказов множества работников ферм о том, что они переболели коровьей оспой и так и не заразились натуральной, Дженнер пришел к выводу, что нашел вакцину против этой страшной инфекции.

Вакцина Дженнера в итоге была признана одним из величайших медицинских достижений всех времен. Весной 1806 года Томас Джефферсон, в то время третий президент Соединенных Штатов, написал Дженнеру из бывших колоний: «Медицина никогда прежде не приносила ни одного улучшения, имеющего такую пользу… Вы стерли из календаря человеческих страданий одно из сильнейших» 24.

Вакцина Дженнера в итоге изменила жизнь почти каждого человека на земле, однако он понятия не имел, почему и как она работала.

На самом деле после Джеймса Фиппса вся кампания Дженнера по вакцинации основывалась на двух крайне неубедительных доказательствах: серии устных интервью, в которых пастухи и доярки рассказывали ему, что они, переболев коровьей оспой, так и не заразились натуральной (исключительно по их собственным словам), а также отсутствии каких-либо симптомов у Фиппса после инокуляции натуральной оспой. На этой неустойчивой основе Дженнер начал масштабную вакцинацию. Его публикация «Исследование причин и действия вакцины от оспы» на самом деле не исследование, а всего лишь список пациентов, вакцинированных коровьей оспой, не заразившихся после этого натуральной.

Все это предприятие, пишет Дженнер в заключение, было «основано, как это и должно быть, на эксперименте, в котором, однако, местами допускались предположения». Все эти предположения касались вопроса «почему». Дженнер так и не нашел объяснения эффективности своей вакцины 25.

Он не улучшил своего положения, когда всего через два года после вакцинации юного Джеймса начал настаивать на том, что вакцинация обеспечивает пожизненную защиту и никто из вакцинированных никогда больше не заболеет оспой. Очевидно, что на столь раннем этапе это утверждение было необоснованным. Но Дженнер, будучи упрямым по натуре, упорствовал в своих заявлениях. Если вакцинированный пациент заболевал оспой, Дженнер винил в этом сам процесс: очевидно, врач или священник (священников тоже учили проводить вакцинацию) что-то сделали неправильно. Если же симптомы коровьей оспы сменялись заражением натуральной, Дженнер заявлял, что это «ложная коровья оспа» – явление, которое он так и не смог описать.

Когда оспой заболевал кто-то из его собственных пациентов, как, например, десятилетний лорд Роберт Гросвендор, наследник графского титула и один из первых вакцинированных младенцев в истории, Дженнер настаивал на том, что вакцинация в любом случае смягчает течение болезни. Роберт тяжело болел, и приглашенный врач предсказывал смертельный исход, однако когда мальчик пошел на поправку, Дженнер сразу же заявил, что это вакцинация изменила состояние Роберта. «Какое счастье, что он был вакцинирован, – сказал он отцу Роберта. – В противном случае он наверняка бы умер» 26.

Однако убедительного научного объяснения того, почему вакцины работали, иногда оказывались неэффективными или просто смягчали течение болезни, так и не появилось. По этой причине распространение вакцины Дженнера в последующие десятилетия в значительной степени обеспечивали бунтари, изгои и отщепенцы.

Томас Джефферсон одобрял вакцинацию в основном благодаря работе доктора Бенджамина Уотерхауса, который в 1800 году отправил копию своей книги «Перспективы искоренения оспы» избранному президенту. Джефферсон счел аргументы Уотерхауса в поддержку вакцинации настолько убедительными, что с его помощью президенту удалось раздобыть гной из пустул коровьей оспы и самостоятельно вакцинировать шесть членов своей семьи (у него не было никакого медицинского образования, но отсутствие знаний никогда не мешало Джефферсону в достижении целей). После появления симптомов коровьей оспы Джефферсон взял лимфу из язв и вакцинировал еще 14 жителей Монтичелло: как рабов, так и свободных. В течение следующих десяти лет усадьба Монтичелло стала основным источником вакцин для окрестных районов, несмотря на отсутствие медицинской подготовки у всех жителей усадьбы 27.

Сам Уотерхаус был чудаком, энтузиастом новой томсонианской системы медицины. Это полусектантское антиавторитарное направление медицинской практики, заявленная цель которого заключалась в отказе от традиционных медицинских рекомендаций в пользу «создания для каждого человека его собственной системы». Основатель этого направления Сэмюэл Томпсон полный день работал фермером и подрабатывал целителем-самоучкой. Он не доверял медицинской системе и считал все «аптекарские средства» ядами 28.

Поскольку многие лекарства того времени содержали ртуть, мышьяк, опиум и другие токсины, Томпсон был не так уж неправ. Но, как и в случае Дженнера, за его убеждениями не стояло никаких «почему». Тем не менее он приобрел значительное число последователей, привлеченных его утверждением, что непрофессионалы могут сами определить наилучшее для себя лечение, а полагаться на медицинскую экспертизу не только излишне, но и фактически вредно.

Бенджамин Уотерхаус, несмотря на медицинское образование, был преданным последователем томсонианской системы, и эта оппозиция истеблишменту (томсонианцы также активно участвовали в движении за права женщин и других популистских движениях) способствовала продвижению вакцинации, которая по-прежнему не имела установленного медицинского обоснования 29.

Конечно, многие врачи выступали за новую вакцину Дженнера, но в целом от простых людей вакцинация получила бóльшую поддержку, чем от профессионального медицинского сообщества. Статья Дженнера о вакцинации, представленная Королевскому обществу, была решительно отклонена на основании, что его доказательства не соответствовали никаким установленным научным стандартам. Врач Бенджамин Мозли высказал широко распространенное опасение, что более массовое внедрение коровьей оспы, которая обычно не считается человеческой инфекцией («звериная субстанция в человеческом организме»), может в итоге навсегда изменить нашу сущностную природу. Широко перепечатываемая карикатура Джеймса Гилрея 1802 года, изображающая целую приемную, полную пациентов с коровьими частями тела, наглядно воплощала этот широко распространенный страх 30.

И снова самая сильная поддержка вакцинации исходила из необходимости поддерживать здоровье войск. С мая 1803 года Англия и Франция снова оказались вовлечены в жестокий конфликт и, как всегда, армейские лагеря превратились в рассадники натуральной оспы (и других лихорадочных заболеваний). Английский герцог Йоркский издал указ о вакцинации всех британских войск, и вскоре после этого французский генерал Наполеон Бонапарт последовал его примеру. Главный враг Англии здоровьем своих войск был обязан английскому врачу – вплоть до того, что по просьбе Дженнера освобождал английских военнопленных. («Я ни в чем не могу отказать Дженнеру!» – цитата, приписываемая Наполеону 31.)

На тот момент вакцина Дженнера применялась менее шести лет, но обещала, что войска смогут продолжать сражаться даже без относительно короткой изоляции, необходимой после инокуляции. Англичане и французы могли продолжать убивать друг друга, но оспа больше не играла существенной роли в статистике смертности.

* * *

В течение XIX века, по мере распространения вакцинации, набирали обороты антипрививочные настроения. Заболеваемость оспой резко упала. Но противники вакцинации указывали на сложные статистические исследования и утверждали, что снижение числа случаев оспы носит циклический характер, что болезнь приходит и уходит, а снижение смертности – естественное явление. Что еще важнее, они продолжали указывать на то, что научного способа измерить эффективность вакцины нет. Одним из многих представительных противников вакцинации стал английский врач Уолтер Хадвен, выступивший на общественных слушаниях против предложенных британских «Законов об обязательной вакцинации» 1853 года: «Как человек медицины я считаю вакцинацию оскорблением здравого смысла, суеверием по происхождению, ненаучной теорией и практикой, бесполезной и опасной по своему характеру» 32.

Доктор Хадвен с таким же пренебрежением относился к утверждениям о том, что вакцинация смягчает течение болезни, что вызывало восторженную реакцию аудитории: «Затем нам говорят, что вакцинация смягчит болезнь, сделает ее более легкой. Хотел бы я, чтобы это доказали. („Верно! Верно!“) Откуда нам знать, насколько тяжело человек перенесет оспу? Если бы у всех вакцинированных оспа протекала в легкой форме, а у всех непривитых – в более тяжелой, то, безусловно, у нас были бы основания для таких рассуждений. Но мы прекрасно знаем, что оспа протекала в легкой форме задолго до появления вакцинации. (Аплодисменты)».

Противники вакцинации неоднократно прибегали к языку религии и суеверий. Раз уж мы заставляем родителей образовывать детей, пишет автор книги «История великого заблуждения», почему бы нам не принудить их к вакцинации? Ответ прост, заключает он: поскольку вакцинация не имеет научного обоснования, выбор вакцинировать или нет должен стоять на одном уровне с религиозными убеждениями.

«Было бы тщетно утешать баптиста, вынужденного отвести своего ребенка к приходской купели, заверением, что несколько капель воды не причинят ему вреда. Человеческая натура не терпит унижения от обмана, и для тысяч англичан вакцинация – это жестокий и унизительный обман; принуждать их к верности тому, что они не считают правильным, – это такая же тирания, как преследование католиками протестантов, протестантами – католиков, а католиками и протестантами – евреев. Нет никакой разницы в отношении нетерпимости, и нет разницы в духе, которым была оправдана и завоевана религиозная свобода» 33.

Вакцинация перестала быть просто медицинской процедурой. Она стала вызовом свободе.

* * *

В начале марта 2024 года бывший президент и тогдашний кандидат в президенты Дональд Трамп заявил на предвыборном митинге в Ричмонде, штат Виргиния: «Я не дам ни пенни [федеральных средств] ни одной школе, в которой действует обязательная вакцинация» 34.

Противники Трампа поспешили указать на то, что во всех государственных школах действует обязательная вакцинация (от кори, паротита, полиомиелита, столбняка и коклюша), в то время как его сторонники настаивали на том, что Трамп говорил только об относительно новой вакцинации от COVID-19 (которая обязательной не считается).

Что бы не имел в виду Трамп, его слова – самый свежий пример современного выпада против вакцинации. Сегодняшнее сопротивление обязательной вакцинации демонстрирует тот же комплекс страхов, который охватывал нас в 1802 году.

Политическое и религиозное правое крыло, пожалуй, высказывается громче всех. В склонной к теориям заговора газете Epoch Times (финансируемой правым религиозным движением Фалуньгун) постоянно присутствуют заголовки, связывающие вакцины с аутизмом, неврологическими побочными эффектами, раком, общей смертностью и изменением человеческого генома (ничто из этого не подтверждено). Прежде чем выйти из президентской гонки 2024 года, республиканский оппонент Трампа Рон Десантис высмеял вакцины и назначил главным хирургом Флориды Джозефа Ладапо, отвергшего вакцины от COVID-19. «Я имею в виду, – сказал он на пресс-конференции, – вы слышите эти истории о людях… которых заставляют, знаете ли, вводить в свои тела нечто, о чем мы еще не знаем всего, независимо от того, что нам говорят по телевизору». «Мы твердо убеждены, – заявил родитель-евангелист на слушаниях на тему религиозного освобождения от обязательной вакцинации в Коннектикуте, – что наличие нейротоксинов, опасных веществ, ослабленных вирусов, клеток животных, чужеродной ДНК, альбумина из человеческой крови, канцерогенов и химических отходов противоречит нашему императиву относиться к своему телу как к святому храму самого Духа Божьего» 35.

Однако сопротивление вакцинации исходит и от левых. Противостояние крупным фармацевтическим компаниям, олицетворяющим корпоративную жадность, сталкивается с обязательной вакцинацией, которая наполняет карманы фармацевтических гигантов. Вера во врачей не обязательно равна вере в эффективность исследований, представленных государственными учреждениями (поскольку они, вероятно, были спонсированы крупными фармацевтическими компаниями). Уверенность в естественной способности тела к исцелению, правильном питании и здоровом образе жизни типична для штатов, традиционно поддерживающих демократов. До вспышек кори в 2019 году Калифорния и Орегон позволяли родителям отказываться от обязательной иммунизации детей.

Растущая сложность вакцин остается для общества камнем преткновения. Теперь мы лучше понимаем иммунную систему, поэтому нам легко оглянуться на споры по поводу вакцины от оспы и посмеяться над карикатурой Джеймса Гилрея, изображающей испуганного сельскохозяйственного рабочего, у которого из зада торчит голова теленка. Но многие ли из нас действительно понимают разницу между векторной и мРНК-вакциной против COVID-19? Мы идем в местную поликлинику на вакцинацию, потому что верим в экспертное мнение, которое как минимум на ступень выше наших собственных знаний. Центры по контролю и профилактике заболеваний, местный департамент здравоохранения или доверенный семейный врач заверили нас, что эта вакцина будет безопасной и эффективной.

Вакцины стали первым медицинским достижением, оказавшимся целиком за пределами компетенции пациента. В XVIII веке даже врачи не могли объяснить, почему вакцины работали, поэтому даже у образованного обывателя было мало шансов это понять. Удивительно, как мало изменилось с тех пор.

Сейчас существует множество объяснений того, как действуют вакцины, но если углубиться в детали, мы сразу же потеряемся в жаргоне, ссылках на испытания и исследования, непонятные большинству из нас и статистике. «Проведите собственное исследование» стало сокращением для «найдите информацию, которую вы способны понять, и примите решение на ее основе».

Сегодня, как и в те времена, когда Вашингтон приказал вакцинировать войска, практический результат – меньшее число больных любым способом – в итоге становится мерилом успеха. Это соответствует здравому смыслу, но обязательная вакцинация требует от нас доверять недоказанным утверждениям, сделанным правительством, отказаться от контроля над своим телом, а также верить в неподтвержденное и невидимое.

И поэтому сопротивление сохраняется.