Молодой женщине едва исполнилось 30, но она уже стала немощной и с трудом удерживала вес. Во время беременности ее рвало каждый день, и к концу срока она заметно ослабла. Она начала думать, что не переживет роды: либо умрет она, либо они вместе с ребенком. Она не могла видеть ничего за пределами текущей слабости.

Однако она доносила ребенка до девятого месяца, и когда на седьмой день октября у нее случились первые схватки, женщину охватило странное сочетание паники и облегчения. Наконец-то все случится. Наконец-то все закончится. А затем наступили судьбоносные сокрушительные мучительные часы. Сила, которой она не могла сопротивляться, держала ее когтями. Осязаемое присутствие смерти навалилось ей на грудь тяжелым грузом. Так было, пока ребенок не появился на свет, не задышал и не заплакал. Он был жив. Она тоже. Она взяла его на руки и поднесла к груди. Он стал сосать молоко.

Следующие две недели она тянулась к нему каждый раз, слыша его пищание; прижимала его к груди, обвивала руками и засыпала, пока он сосал молоко из набухшей и переполненной груди. Молоко вытекало из уголков рта младенца и капало на кровать. У нее периодически текла кровь – сильнее, чем она ожидала (роды – дело кровавое), но уже в меньшей степени; болел живот и пульсировала голова. Когда возникала нужда, она, шатаясь, шла к ночному горшку, и стискивала зубы, терпя жгучую боль при опорожнении и ожидая, когда это закончится.

Непрекращающаяся кровь пропитывала бесконечное количество тряпок, принесенных горничной. Их сладковатый темный запах смешивался с теплым дрожжевым ароматом детской головы, и это сочетание окутывало их обоих. Она жила в своем теплом благоухающем пузыре вместе с крошечным властным сытым существом.

А затем он начал отказываться от соска. Если раньше малыш жадно сосал, разминая крошечными ручками грудь и пиная ножками болезненный живот, то больше он этого не делал. Он сдался. Отвернув свою мягкую щечку, он все чаще погружался в капитулирующий сон. Становился сначала все более вялым, а затем более худым и слабым. Потерял желание искать грудь и сосать, чтобы насытиться.

Она пыталась. Пела колыбельные, поглаживала его ножки и ручки, подкладывала руку под сосок и выжимала драгоценную жидкость ему в рот, но видела, как она вытекает из уголков его неподвижного холодного рта.

В конце третьей недели его забрали. Ее удерживали, не давая ей отчаянно кричать вслед, говорили, что такова воля Божья, что ей надо отдыхать, поправляться и стать лучшей женой для своего мужа и лучшей матерью для оставшихся детей. Говорили, что ей нужно смириться с его смертью. Она уже дрожала от холодного пота, не могла удерживать еду и стоять. Она знала, что его хоронят, но не могла быть там. Все, что ей оставалось, – это представлять его, свернувшегося калачиком, холодного и одинокого без нее под землей.

Она лежала на боку, подтянув колени к животу, чтобы облегчить боль. Она не могла ни есть, ни пить. Врач приходил ежедневно, чтобы дать ей отвратительную смесь специй и касторового масла, за которой следовали несколько ложек вина. Проще было проглотить, чем сопротивляться.

Через две недели после похорон она проснулась рано, немного полежала, чувствуя мягкость одеял и тепло притушенного камина. Она была довольна жизнью целых пять минут, прежде чем обо всем вспомнила.

Позже она поняла, что ее живот не болел – до тех пор, пока не вошла горничная с чаем и яйцом всмятку.

Каждый последующий день она лежала без боли все дольше, спала чуть больше, чувствовала себя немного сильнее. Мучительная боль в животе утихла, сменившись покалываниями. На следующей неделе она проснулась и сделала несколько шагов. Казалось, ее тело ничего не знало о потере. Оно стало сильнее, проголодалось и требовало, чтобы она кормила и поила его.

Она восстановилась без своего на то желания.

* * *

Такой была ее история, а вот заключение врача:

«Женщина около 30 лет хрупкого телосложения… очень страдала от тревожных недугов… мучилась от рвоты и тошноты практически каждый день, так что ее силы значительно ослабели. Роды прошли без осложнений… В конце третьей недели младенец умер; в результате этого, а также из-за домашних забот, у нее возникли серьезные эмоциональные проблемы; тошнота… почти непрерывное бодрствование с момента родов, запор, головная боль и кашель… практически постоянная бессонница с тысячей тревожных мыслей; сильный страх смерти».

Врач прописал регулярные дозы воды с корицей с добавлением мяты болотной, переступня (как теперь известно, это растение ядовито), шафрана, подорожника и касторового масла, а также диету из «легко усвояемой пищи» и каждые полчаса две кружки «джулепа» (раствора воды, сахара, измельченной мяты и виски). Лечение явно облегчало бессонницу, но печени не помогало, и тем не менее пациентка пошла на поправку.

«Первое ноября. Сильный страх смерти, усталость, но пульс стал сильнее, и боль несколько уменьшилась.

Второе ноября. Потливость, мурашки и озноб, особенно после сна; недомогание после еды, сильная душевная тревога из-за страха смерти и домашних проблем.

Третье, четвертое и пятое ноября. Как только к ней вернулись силы, симптомы полностью исчезли» 1.

В 1737 году 25-летний врач Уильям Браунригг первый год занимался медицинской практикой на севере Англии. Он тщательно вел историю болезни своих первых пациентов, и именно так мы узнали историю миссис Дрюитт.

Уильям Браунригг не знал точной причины страданий миссис Дрюитт, но у него была теория. Главным фактором ее болезни он считал постоянную тревогу, озабоченность домашними проблемами, ее горе и «сильный страх смерти».

Точнее, ее страсти.

* * *

Страсти, или аффекты, – старые названия того, что мы сейчас называем эмоциями.

Страсти были частью как теории Гиппократа, так и духовных наставлений на протяжении как минимум полутора веков. «Когда аффекты пробуждаются в нашем уме, – писал английский священник Томас Райт в 1601 году, – они изменяют гуморы тела, вызывая в них страсть и иные изменения». Получивший иезуитское образование Райт особенно интересовался медициной, и его учебник «Страсти разума в целом» стал стандартным руководством по тому, как страсти, или «движения души», могут нарушать гуморы. Печаль порождала «много меланхоличной крови», гнев – слишком много желчи. Страх, радость, отчаяние – все это влияет на человеческое тело 2.

Книга «Страсти разума в общем» дополнялась и переиздавалась много раз, поскольку ее раскупало все большее число сознательных, неравнодушных людей. Ее популярность отражает культурный поворот: разрушительные эпидемии предыдущего века продолжали подчеркивать недостаточность объяснения болезней одними лишь воздухом, ветрами и водами.

В отличие от семян Фракасторо, страсти были осязаемы в том смысле, что их могли наблюдать другие. Доктор Браунригг мог слышать и документировать страх, горе и тревогу миссис Дрюитт. Страсти могли приводить к конкретным проблемам 3.

Среди них была таинственная болезнь, известная с древних времен как истерия. Она считалась хроническим заболеванием, которое нельзя было связать с какой-либо явной физической причиной или фактором; оно могло принимать самые разные формы и проявляться в виде множества симптомов.

«Из всех хронических заболеваний, – писал английский врач Томас Сиденхэм в 1666 году, – истерия… самое распространенное… Что касается женщин, если мы исключим тех, кто ведет тяжелую и суровую жизнь, редко найдется такая, которая была бы полностью свободна от нее – и помните, что женщины составляют половину взрослого населения мира… Какую бы часть тела [истерия] ни поражала, она вызовет соответствующий симптом именно в этой части. Следовательно, без мастерства и проницательности врач окажется в заблуждении» 4.

Древний философ Платон, как известно, объяснял этот недуг движением небеременной матки, которая гневно блуждала по телу, тем самым нарушая его равновесие и вызывая «всевозможные болезни». Однако это объяснение не пользовалось популярностью. Сиденхэм отмечает, что в его практике многие мужчины страдали истерией, особенно те, кто «вел сидячий или ученый образ жизни». Он связывает традиционно женский диагноз «истерия» с более распространенным среди мужчин недугом, известным как ипохондрия – еще один набор симптомов, которые, казалось, не имели четкой причины или диагноза. Оба, по его мнению, были формой меланхолии – недуга, в основе которого лежало эмоциональное расстройство.

Сиденхэм цитирует итальянского врача Шарля Лепуа, который примерно 50 лет назад настаивал, что: «все истерические симптомы… приписывались матке, желудку и другим внутренним органам по неправильной причине. Все [эти симптомы] исходят из головы, именно эта часть поражается не сочувствием, а идиопатически и вызывает движения, которые ощущаются по всему телу» 5.

Сидэнхэм заменил «голову» на «сердце», но его не слишком волновало, какая именно часть тела порождает эти эмоции. Как прагматичному человеку ему было достаточно того, что эмоции влияют на тело и их можно лечить, как любой другой симптом. Помимо коррекции диеты и окружающей среды необходимо было работать с душевным состоянием: избавиться от тревог, сосредоточиться на спокойных и веселых разговорах, а неприятных тем для обсуждения избегать. Успокоение ума стало еще одним способом борьбы с телесными страданиями.

Менее чем через 20 лет английский врач Томас Уиллис – младший коллега и заклятый соперник Сиденхэма как в профессиональном, так и в политическом плане, – придумал новый термин для описания подобного акцента на эмоциях и мыслях, порождающих их и изменяющих работу организма: психеология[21]. Он также косвенно положил начало термину «нерология», которым английский переводчик его книги Pathologicae cerebri перевел латинскую фразу, означающую «доктрина нервов».

Новаторство Уиллиса заключалось в том, чтобы полностью отвергнуть влияние гуморов и вместо этого списать расстроенные эмоции на животные духи, свирепствующие в нервах. В то время медицинского консенсуса по поводу того, что именно делали нервы, не существовало – было принято считать, что они как-то связаны с мышцами, – но Уиллис предположил, что они переносят «расстроенные духи» («внезапный страх, великую печаль, гнев и другие бурные страсти») по телу, воздействуя на тот орган, с которым сталкиваются. Традиционные гиппократовские методы лечения, такие как кровопускание и применение рвотных средств, могли помочь в регуляции этих духов, но Уиллис также обращался к католическому богословию, чтобы предложить другой метод лечения: вызывание «противоположных страстей» в качестве своего рода противоядия.

«Аффекты ума, будучи неистовыми, – пишет Уиллис, – либо должны быть умиротворены, либо подавлены противоположными. Поэтому к отчаянной любви следует применять или проявлять негодование и ненависть. Печаль следует противопоставлять радостью удовольствия, музыкой, жаждой тщеславия или даже паническим ужасом. То же самое относится и к остальным страстям: их нужно либо успокоить, либо избегать» 6.

Эмоции были не только возможной причиной, но и потенциальным лекарством.

«Возбуждение противоположных страстей» стало в следующие два десятилетия рецептом лечения различных заболеваний, не имевших очевидного физического источника. В 1708 году выдающийся голландский врач Герман Бургаве, автор нескольких учебников, ставших стандартами в европейских медицинских школах, заметил в своем труде «Афоризмы» (очевидная отсылка к Гиппократу), что если «какая-либо конкретная страсть, кажется, поглощает человека или продолжается дольше обычного, то врач должен по своему усмотрению определить, насколько целесообразно или безопасно подавлять ее противоположной страстью… любовь, горе и отчаяние иногда уничтожаются бурными, но менее опасными и быстрее утихающими страстями: гневом и радостью» 7.

Без каких-либо установленных или хотя бы широко признанных доказательств представление об эмоциях как о причине ряда болезней (особенно тех, которые, казалось, не имели другой очевидной причины) набирало обороты.

Это становится очевидным спустя два десятилетия, когда выдающийся врач Джордж Чейн опубликовал свой бестселлер – руководство по хорошему самочувствию «Практические правила восстановления и сохранения здоровья». Чейн предлагает традиционные гиппократовские рекомендации, связанные с питанием и питьем, здоровыми воздухом и водой, а также сном и физическими упражнениями. Однако он предложил и одно из первых медицинских руководств по управлению страстями, предназначенных не для других врачей, а для заинтересованных читателей-неспециалистов. В тщательно проработанной главе, посвященной роли эмоций в болезни и здоровье, Чейн объясняет, что страсти «…оказывают большее влияние на здоровье и долголетие, чем полагает большинство людей… мысли разума влияют на тело, и… действия или ощущения тела влияют на разум» 8.

Чейн выложил еще одно наблюдение, оказавшееся очень популярным среди грамотных состоятельных читателей, которые были достаточно обеспокоены своим здоровьем, чтобы купить его книгу. Пациентами, страдающими от вызванных эмоциями заболеваний, особенно различными формами истерии, такими как меланхолия, ипохондрия, сплин (головокружение, расстройство кишечника, депрессия, бледный цвет лица) и «нервы» (головокружение, учащенное сердцебиение, одышка и дрожь), были, по опыту Чейна, мужчины и женщины «с самыми живыми и быстрыми природными задатками, чьи способности ярчайшие и наиболее духовные, чей гений наиболее острый и проницательный, и особенно те, кто испытывает самое тонкое ощущение и вкус как удовольствия, так и боли… [не] глупцы, слабые или тупые люди, тяжелые и вялые души» 9.

Они больше страдали, потому что больше чувствовали. А больше чувствовали они потому, что были вдумчивыми и впечатлительными сливками общества.

Пациенты подхватили это объяснение с большим облегчением. Философ Дэвид Юм, страдавший слабостью, меланхолией и кожными высыпаниями, назвал свой недуг «болезнью ученых». Постоянно болевший писатель и мемуарист Джеймс Босуэлл утешал себя тем, что страдания делают его выше других.

Смерти Джона Кита, Эмили Бронте, Роберта Льюиса Стивенсона, Антона Чехова и Фредерика Шопена (во всех случаях от туберкулеза) укрепили убеждение, что болезнь преследует творческих, гениальных и артистичных людей.

«Яркие молодые люди, – отмечает историк Рой Портер, – явно стремились выглядеть больными туберкулезом из-за ассоциации с тонкой чувствительностью».

Поэты и писатели слабым здоровьем подчеркивали утонченность, ум и чувствительность персонажей, и этот художественный прием влиял на воображение более 100 лет. Марианна из «Чувства и чувствительности» – любительница искусства, музыки и романтики – настолько подвержена болезням, что прогулка под дождем приводит к опасной для жизни лихорадке (крепкая Элинор остается совершенно здоровой). Бет, самая нежная, бескорыстная и музыкальная из четырех сестер Марч, страдает на протяжении всей своей юности (ее лицо, пишет Олкотт, имело «странный, прозрачный вид, как будто смертное медленно сходило, а бессмертное сияло сквозь хрупкую плоть»). Главный герой романа Томаса Манна «Волшебная гора» (1924) навещает больного кузена в санатории, а затем остается там на семь лет, принимая образ жизни хронически больного человека в стремлении к творческой неспешной жизни 10.

* * *

В реальном мире управление проблемными эмоциями становилось все более важным аспектом ухода за больными. До этого момента священники, монахи и пасторы считались врачами для души. Страх, вина, гнев или одержимость любовью могли нарушить баланс гуморов в организме, но борьба с этими страстями была вопросом духовной дисциплины. Избыток эмоций был, проще говоря, грехом.

А грех, конечно же, вел к болезням и смерти. Четвертый Латеранский собор 1215 года, считающийся одним из самых влиятельных собраний средневековой церкви, предельно ясно постановил, что в болезни в первую очередь следует думать о душе. Канон 22 гласил:

«Когда врачей тела вызывают к постели больного, прежде всего они должны увещевать его позвать врача души, чтобы после восстановления духовного здравия применение медицины тела принесло большую пользу, ведь после устранения причины исчезнут и последствия» 11.

Однако теперь начался медленный, но неумолимый обратный процесс – работа, когда-то выполняемая духовенством, становилась прерогативой врачей.

«Есть ли кто-нибудь, – писал Жером Гауб, заслуженный профессор медицины и химии Лейденского университета, – кто не видит, что врач исполняет двойную роль, контролируя разум на благо тела: с одной стороны, чтобы устранить или предотвратить причины болезни, вызванные умственными излишествами, а с другой стороны, чтобы облегчить страдания больных, умело и грамотно используя целительные способности разума?» 12

Учитывая влияние разума на тело, врач должен был уделять столько же внимания эмоциям, сколько и физическим симптомам. И те и другие нуждались в терапевтической коррекции, если пациент хотел выздороветь. Врачи, писал французский врач Жан-Жозеф Менуре де Шамбо, должны контролировать саморегуляцию эмоций так же тщательно, как и питание, физические упражнения и сон. Таким образом, компетентный врач по определению был «хорошим моралистом», а руководство по управлению страстями было не чем иным, как «медицинским трактатом о нравственной жизни и счастье» 13.

К концу XVIII века врачи принимали как должное, что тело и эмоции взаимодействуют, вызывая заболевания, хотя точный механизм этого оставался неизвестным. Во вскоре ставшем классическим руководстве доктора Уильяма Бухана «Домашний лечебник» говорится: «Страсти оказывают большое влияние как на причину, так и на лечение болезней. То, как разум влияет на тело, по всей вероятности, навсегда останется тайной. Нам достаточно знать, что существует взаимосвязь между психическими и телесными началами и все, что вредит одному, нарушает работу другого» 14.

За исключением религиозных текстов, «Домашний лечебник» был, вероятно, самой читаемой книгой на английском языке в конце XVIII и начале XIX века. Как минимум 142 различных издания были выпущены в течение столетия после ее первого издания в 1769 году. Предписания Бухана относительно эмоций стали общепринятой мудростью. Он указывает на гнев, обиду, горе и страх как на страсти, наиболее склонные вызывать смертельные болезни (любовь занимает пятое место, если она становится одержимой).

Нервные расстройства привели к появлению совершенно новых слов. «Сплин», «нервы» и «меланхолия» – этих понятий перестало хватать для идентификации разновидностей заболеваний, вызванных страстями. Валлийский врач Николас Робинсон предоставил целый перечень названий душевных недугов: гипп, гиппос, гиппоконы, хокогроглы, маркамблы, мунпаллы, шагг и сильные фиаки 15.

Избегание страха и культивирование спокойствия стали такими же врачебными рекомендациями, как снадобья и таблетки. Однако получить положительные эмоции было не так легко, как достать лауданум или морфин.

Часть ответственности за это ложилась на врача. Уильям Бухан зашел так далеко, что советовал врачам держать при себе свои мысли относительно мрачных прогнозов. «Неблагоприятное мнение» врача могло ввести больного в состояние страха и предчувствия беды, что лишь усугубляло и обостряло болезнь. С другой стороны, ложь пациенту о его диагнозе могла «подарить величайшее из всех утешений – НАДЕЖДУ» 16.

Но еще большая ответственность лежала на больном. Перед пациентом, уже страдавшим от боли, лихорадки, бессонницы и отсутствия аппетита, возникала новая задача: сохранять спокойствие. Если начнет волноваться, он только сделает себе хуже.

Сделает себе хуже: переложение ответственности на больного.

Мы все еще слышим эту фразу.

Заболевая (чем угодно: простудой, желудочным вирусом или постгриппозной пневмонией, свалившей меня с ног, когда мне было немного за 30), я каждый раз слышала от мамы: «Ну ты так сильно нервничаешь, что это неудивительно». Или: «Неудивительно, ты ведь так занята и измотана».

Думаю, она пыталась проявить сочувствие (у меня была напряженная работа и четверо маленьких детей), но для меня это всегда звучало как обвинение. Если бы ты лучше выстраивала свою жизнь, ты бы не простудилась. Если бы ты лучше контролировала свои эмоциональные реакции, ты бы не заболела пневмонией. Она унаследовала язык для разговоров о болезнях, в котором страсти были определяющим фактором власти вируса простуды или бактерии пневмонии над телом.

Страсти, связанные с болезнью, проложили путь к психологии, а оттуда – к психиатрии. Эти области открыли совершенно новые перспективы помощи и облегчения страданий больных, предоставили новые стратегии и препараты, изменившие жизни. И в то же время необходимость контролировать страсти легла на плечи больных дополнительным бременем.