Давайте в последний раз вернемся к «черной смерти».

Середина лета 1348 года во Франции, не по сезону влажная и прохладная. Вода стоит блестящей лужей на мокрых полях. Скот барахтается в грязи по пути на пастбище. Сырость сочится сквозь щели вокруг окон, между половицами и на потолке. Носки, туники и постельное белье остаются влажными. Их вывешивают каждое утро, но они никогда полностью не просыхают до следующего проливного дождя.

Чума месяцами неуклонно продвигается вглубь страны из европейских портов. Число смертей растет. Флагелланты маршируют. Разъяренные толпы сжигают еврейские кварталы. Папский музыкант Луи Хейлиген пишет из французского Авиньона своей семье в Брюгге (тогда он был частью Священной Римской империи), что половина города мертва. 7000 домов пустуют, 11 000 тел только что похоронили на близлежащем поле, спешно освященном папой.

И эпидемия, по всей вероятности, уже на подходе к Брюгге. «Теперь она перешла Рону, – предупреждает Хейлиген своих близких, – поглотив множество городов и поселений… и по мере продвижения распространяется все шире» 1.

Как и его современники, Хейлиген возлагает вину за эту распространяющуюся катастрофу на отравленные воздух и воду. Он также повторяет рассказы о сверхъестественных видениях (дожде из огненных существ, посланном Богом в наказание за грех) и одобрительно отзывается о покаянных шествиях и службах.

Но, описывая своим родственникам ход эпидемии, он добавляет интересную деталь, которая ранее оставалась незамеченной.

«31 декабря 1347 года, – пишет он, – три галеры, груженные специями и другими товарами, вошли в порт Генуи, после того как шторм пригнал их с Востока. Они были ужасно заражены, и когда генуэзцы поняли это, а другие люди внезапно начали умирать, корабли изгнали из порта горящими стрелами и другими военными орудиями. Ибо не было никого, кто осмелился прикоснуться к ним или иметь с ними дело и немедленно бы не умер… [Теперь] никакие специи не едят и не трогают, если только они не хранились в течение года, ибо люди боятся, что они могли прибыть с галер, о которых я говорил» 2.

Изгнание зараженных чумой кораблей было стандартной практикой. Теория Гиппократа того времени предполагала, что они несли в себе ядовитые воздух и воду, способные распространяться с корабля вместе с береговым бризом и попадать в городские источники воды.

Но эмбарго на специи было чем-то новым.

Специи не переносили с собой воздух или воду. Нет. У людей появилось ощущение, что к специям могло прилипать что-то, способное передаваться. Что-то, что могло просуществовать целый год, прежде чем специи станут безопасными. Что-то, что могло распространяться 3.

Что-то заразное.

* * *

До этого инфекция не казалась столь уж логичным объяснением. Большинство домашних болезней или локальных эпидемий можно было списать на то, что все больные потребляли одну пищу и воду или вдыхали те же миазмы.

Но «черная смерть» – другое дело. Ею можно было заболеть, даже если вы не дышали одним воздухом и не пили ту же воду, а просто случайно прикоснулись к вещам уже зараженного человека. «Она поражала не только здоровых людей, которые общались или имели какие-либо контакты с больными, – заметил Джованни Боккаччо – но и, кажется, передавалась каждому, кто прикасался к одежде или другим предметам, которые были взяты в руки или использованы жертвами».

Врач папы Климента Ги де Шолиак писал, что новая болезнь была настолько заразной, «особенно у тех, кто харкал кровью, что заразиться можно было не только от совместного проживания, но даже от одного взгляда». Кровохарканье подразумевает чрезвычайно заразную легочную форму чумы, поэтому Шолиак точно описывает реальное явление. Чего у него не было, так это объяснения, почему так происходило 4.

Здесь не помогала и теория яда, который должен был каким-то образом попасть внутрь: человек либо глотал его, либо вдыхал, либо же яд проникал в телесное отверстие, чтобы распространиться до сердца. Обвинения евреев имели свои пределы, особенно после того, как большинство из них были изгнаны или убиты.

Так как же яд мог быть виновен в смерти соседа, который лишь поднял сброшенное одеяло или подкладку под седло умирающего рядом страдальца? Или смерти члена семьи, который старательно избегал ядовитого дыхания больного? Или, как писал Боккаччо, смерти свиней, обнюхивающих выброшенную в канаву одежду умерших от чумы?

Это явление – «удаленное распространение» – было впервые подробно исследовано историком и политиком Ибн аль-Хатибом, который в 1348 году служил секретарем визиря Гранады – независимого мусульманского государства на юге Пиренейского полуострова. Год спустя его работодатель умер от чумы и Ибн аль-Хатиб сам стал визирем в возрасте 36 лет.

Ибн аль-Хатиб обладал аналитическим складом ума, ориентированным на сбор данных. Наблюдая за смертью жителей Гранады, он изложил то, что знал о распространении болезни и последних медицинских теориях, не боясь опровергать те места, где, по его мнению, эта информация противоречила наиболее распространенной трактовке хадиса Пророка об эпидемиях. Болезнь явно передавалась от человека к человеку, хоть Ибн аль-Хатиб и не был уверен в механизме (поэтому использовал старое слово «контагий»[19] для описания нового явления распространения).

«Если бы нас спросили, как мы можем принять теорию контагия, когда Божественный закон уже опроверг это понятие, мы ответили бы так: его существование доказано опытом, умозаключениями, чувствами, наблюдениями и единодушными свидетельствами, и это не секрет для всякого, кто изучал этот вопрос… те, кто вступал в контакт с больными [чумой], в большинстве своем умерли, в то время как те, кто в контакт не вступал, выживают… даже серьга, как известно, может убить того, кто ее носит, и всю его семью» 5.

«Очевидный выход, – заключил аль-Хатиб, – избегать контактов и бежать».

Эта позиция была исключением, поскольку почти каждый богослов в кругах аль-Хатиба запрещал бегство из зараженного района. Однако аль-Хатибу нравилось идти против всех. Он по природе своей был провокатором (и в итоге погиб от рук своих политических врагов, задушенный в подземной тюремной камере в 1374 году в ожидании суда за ересь).

Здесь наиболее интересно то, что аль-Хатиб указал виновником заражения предмет. Доказательств того, что когда-то серьга убила целую семью, нет, но аль-Хатиб явно описывает реальную ситуацию: люди умирали, даже несмотря на то, что единственным контактом между умершим и следующей жертвой был предмет.

Поскольку механизм такого заражения оставался неизвестным, теории аль-Хатиба пополнили ряды других недоказанных причин чумы. Когда «черная смерть» отступила, прекратились и попытки объяснить, как серьга, одеяло или использованная чашка могли распространять болезнь.

Но затем человечество столкнулось с новым заболеванием.

* * *

Все начинается с нескольких язв. Они некрасивые, но в некоторых случаях даже безболезненные. Гнойный прыщ на половых органах, твердая неприятная шишка на шее или в паху, возможно, под мышкой. Ничего больше. Через несколько недель язвы проходят, шишки рассасываются.

Примерно через две недели в тех же местах вырастают маленькие бородавки. Во рту медленно образуются белые пятна. В локтях и коленях, шее и голове возникают режущие боли. Зуд и сыпь распространяются по ладоням и стопам. Болезненные воспаленные шишки появляются на спине и плечах. Начинают выпадать волосы. Количество язв на стопах, руках и лице растет.

Затем постепенно наступает облегчение. Язвы заживают, боль утихает, а сыпь исчезает.

Однако это выздоровление – мираж. Мягкие бугристые опухоли вырастают на лице, вокруг носа, во рту, на макушке, на запястьях и пальцах, а иногда вокруг кончика полового члена. Сначала они просто раздражают, а затем увеличиваются в размере. После этого они, словно демоны, начинают пожирать окружающие ткани: проедают верхнюю часть рта, выдавливают глаза из орбит, проникают через кожу головы до самого черепа. Вы становитесь чудовищем, которого сторонятся прохожие и избегают дети, карикатурой на человека.

Бывает и так, что опухолей вообще нет, но вы начинаете замечать вокруг себя ранее невидимые угрозы. То, что когда-то казалось безопасным, начинает пугать. За деревьями прячутся существа, готовые напасть. Торговец, мимо которого вы проходите на улице, смотрит в сторону, выжидая подходящего момента. Вы разворачиваетесь и отступаете назад, прежде чем он успеет выхватить кинжал, который, должно быть, спрятан у него под курткой. Еда кажется странной на вкус, и вы следите за женой из-за двери, зная, что она подсыпает яд в вашу тарелку.

Иногда все начинается с ломоты в костях, после чего они словно ломаются и расщепляются. В груди пульсирует, легкие горят. Вы больше не можете есть: в желудке словно развели костер.

А затем вы умираете.

* * *

До XVI века эта последовательность симптомов не была распознана ни европейскими, ни арабскими или азиатскими врачами. Однако к 1520-м годам ее достаточно часто отслеживали, документировали и изучали, чтобы узнаваемая симптоматика была выделена в заболевание и получила свое название.

Это название было дано Фракасторо Джироламо, родившимся в 1478 году и получившим образование в Падуе – центре исследований ядов. К 19 годам Фракасторо уже стал квалифицированным врачом и занимал преподавательскую должность в своей альма-матер. Его талант проявился во многих областях, но в наибольшей степени (возможно, по личным причинам, хотя у нас нет доказательств) в изучении болезни, известной нам сегодня как сифилис.

Как это было принято в XVI веке, трактат Фракасторо об этой новой болезни принял форму эпической поэмы (между прочим, написанной дактилическим латинским гекзаметром). Поэма рассказывает вымышленную историю греческого пастуха по имени Сифил (это имя, вероятно, происходит от греческого прилагательного siphlos – «изуродованный», «деформированный», «отвратительный»), который пас стада царя Алкифоя. Раздраженный изнуряющей неумолимой жарой середины лета, Сифил выкрикивал проклятья в адрес бога солнца Аполлона и призвал своих соотечественников поклоняться Алкифою как божеству. Это не понравилось Аполлону, который поразил всю округу ядом. Сифил стал первой жертвой 6.

Это классический пример сказки-объяснения, истории о возникновении чего-либо. Фракасторо использует ее как метафору, чтобы систематизировать свои наблюдения о симптомах, развитии и лечении этой новой болезни.

Однако он также выдвигает теории о ее распространении. Он начинает свою поэму так:

Семена, лат. semina, – крошечные физические частицы, невидимые человеческим глазом, – внешняя причина попадания болезни в организм человека.

Сифилис свирепствовал в Европе в XVI веке, поэтому пояснительная поэма Фракасторо стала бестселлером. Вдохновленный Фракасторо в 1546 году опубликовал ее продолжение – эссе под названием «О контагии, контагиозных болезнях и лечении».

Эссе посвящено этим семенам и тому, как они могут объяснить распространение болезни через предметы, подобно серьге из истории аль-Хатиба. Возможно, предположил Фракасторо, яд, распространявшийся по воздуху от человека к человеку, на самом деле состоит из частиц настолько маленьких, что мы не можем их увидеть. Эти частицы токсичны. Подобно ядовитым миазмам, они зарождаются в разлагающихся трупах, трещинах в земле или в результате неудачных соединений планет, и прикрепляются к предметам. Через касания человек может перенести их на собственное тело, где они начнут распространять болезнь на новой территории 9.

Иногда это эссе называют началом микробной теории, и на самом деле английское слово germ, микроб, произошло от «семян» Фракасторо (семена germinate, прорастают). Однако Фракасторо не считал семена живыми или способными прорастать. Это были твердые неодушевленные частицы, подобные бомбам, готовым взорваться. Чтобы распространять болезнь, они должны были находиться на благоприятной поверхности, которую Фракасторо назвал очагом (лат. fomes, «трут», сухая древесина для разведения огня).

«Очагами, – объясняет Фракасторо – служат одежда, деревянные вещи и им подобные предметы, которые, не будучи зараженными сами по себе, могут сохранять первоначальные семена заразы» 10.

Эти частицы – одновременно семена и воспламеняющиеся вещества, а очаги – нейтральные носители, подпитывающие частицы. Болезни распространяются, когда семена попадают на очаг, который защищает и питает их, пока те не будут способны вызвать заболевание. Семена могут выживать до трех лет, в зависимости от качества очага.

Важнее всего то, что каждое из семян Фракасторо имело свое уникальное физическое присутствие. Семена чумы распространяли чуму. Семена оспы – оспу. Семена сифилиса – сифилис. Они были специфичны для каждой болезни, а это означало, что оспа, чума, сифилис и другие недуги существовали вне наших тел как самостоятельные существа 11.

Фракасторо, конечно, не опроверг теорию Гиппократа. Он продумал концепцию, которая (как оказалось) была близка к истине. Однако у него не было хороших решений – даже заклинаний и магических ритуалов более ранней модели «болезни-сущности», приписывающих болезни гневу богов или проделкам демонов. Он предположил, что вместо изменения окружающей среды для восстановления баланса гуморов больные должны бороться непосредственно с семенами контагия с помощью конкретных лекарств, направленных на конкретные причины конкретного заболевания.

Однако ни одно из предложенных им средств не работало. Его теория не облегчила страдания – она была просто описательной. Теории без решений обладали слабой силой убеждения.

А затем кое-что произошло.

На мировую арену вышел грипп.

* * *

Грипп. Он до сих пор с нами. Вообще, грипп настолько вездесущ, что мы используем это слово для описания любого кашля, чихания, головной боли, лихорадки или недомогания.

Однако в XVI веке грипп, вероятно, был новым заболеванием. «Вероятно», потому что точную природу прошлых эпидемий очень трудно установить. Практически каждую волну заболеваемости до XVIII века обычно называли чумой. Антонинова чума III века, появившаяся одновременно с Плеядами над европейским горизонтом, «злой и неслыханный» кашель, прокатившийся по Англии, Франции и Италии в XII веке, вспышка «сильного жара с ознобом и кашлем» XV века, поразившая 100 000 парижан, – все это могло быть гриппом, но (учитывая широкий спектр симптомов) можно привести более веские аргументы в поддержку других патологий 12.

Однако с начала XVI века появляется постоянный набор жалоб: не просто жар и кашель, но и боли в теле и горле, заложенность носа. Симптомы распространялись с регулярной предсказуемой скоростью, сохранялись около недели, а затем либо проходили, либо перерастали в дыхательный кризис, который сопровождался посинением пальцев и губ, а также затрудненным дыханием. Кризис в итоге заканчивался смертью.

Эта болезнь была впервые зафиксирована в Азии и, по-видимому, распространилась по суше через торговые пути. Французы и немцы называли ее grippe (от немецкого «хватать»). Итальянцы чаще называли ее influentia – болезнью, вызванной влиянием созвездий, посылающих свои зловредные воздействия.

Начиная с XVI века, грипп прокатывался по континентам каждые 30–40 лет. Он был чрезвычайно заразным и передавался (как теперь известно) воздушно-капельным путем, что невозможно объяснить в рамках теории Гиппократа.

Затем к гриппу присоединилась бубонная чума.

Мы склонны думать о «черной смерти» как о едином разрушительном периоде, хотя на самом деле вторая пандемия чумы не прекращалась и новая ее волна начала прокатываться по Европе на рубеже веков. Эта фаза «черной смерти» не достигла тех же масштабов, что эпидемия XIV века, отчасти потому, что у населения уже выработался к ней иммунитет. Однако чума оставалась постоянным страхом, тревожным барабанным боем на фоне повседневной жизни 13.

Последние годы второй пандемии были сосредоточены в Европе, а в других частях мира происходили лишь незначительные вспышки. По меньшей мере шесть масштабных эпидемий чумы после 1600 года достигли кульминации в виде Великой эпидемии чумы в Лондоне. В период с 1665 по 1666 год погибла четверть населения столицы Англии; этот мор был увековечен автором дневника Сэмюэлем Пипсом и романистом Даниэлем Дефо. Телега с мертвыми, пишет Дефо, ежедневно собирала десятки тел:

«Одни – закутанные в полотняные простыни, другие – в лохмотья, некоторые были почти что голые или так небрежно укутаны, что покровы слетели, когда их бросали с телеги, и теперь они лежали в яме совершенно нагими… столько мертвецов свалено вместе в братскую могилу, если можно так выразиться, где без разбору богачи и бедняки лежали рядом… невозможно было заготовить гробы для стольких людей, сраженных внезапной напастью» 14[20].

Наряду со всеми обычными объяснениями чумы (миазмы, соединения планет, отравленные колодцы, воля Божья) мы видим, что в эти десятилетия все чаще всплывала новая идея о заражении семенами контагия. В густонаселенном итальянском городе Флоренции власти, следуя последним научным достижениям, выпустили постановление, согласно которому «товары, посуда и другие вещи, принадлежавшие лицам, умершим от заразы, должны быть сожжены». Эта идея оставалась чуждой ужасно бедным обитателям трущоб, которые надеялись извлечь выгоду из смерти соседей и родственников и часто слонялись у постелей умирающих, надеясь в скором времени завладеть материальными благами. Как писал флорентийский аристократ, живший в городе во время эпидемии, они просто отказывались «верить, что зараза остается привязанной к имуществу заболевших» 15.

Однако по мере роста смертей распространялась и революционная идея заражения чумой через контагий.

Во французском городе Лионе теория о контагии столкнулась с волнениями Реформации. Католики обвиняли местных протестантов в распространении чумы путем смазывания дверных ручек и других часто используемых общественных поверхностей смесью заразных частиц чумы и бараньего жира (одного несчастного протестантского торговца повесили в центре Лиона с табличкой на шее «смазывал двери и заражал народ»). В Милане городские власти усилили практику сожжения имущества умерших. А в 1665 году, когда чума прочно укоренилась в Лондоне, Пипс упоминает (вскользь), что не осмеливался носить свой новый парик «из страха… что волосы срезали с голов умерших от чумы» 16.

Это мимолетное признание показывает, насколько распространилось мнение о чуме как о явлении, передаваемом от больных к здоровым через предметы. И это имело пугающие последствия. Семена контагия могли поселиться в совершенно здоровом и сбалансированном теле человека, который хорошо питался, адаптировался к меняющемуся воздуху и ветрам и все делал правильно. «Даже если гуморы в теле пребывают в нормальном состоянии, – писал Фракасторо, – чумой можно заразиться от другого человека» 17.

Медицина Галена и Гиппократа никуда не исчезла, но людям становилось все яснее, что тщательный уход за телом не всегда может их защитить. Если семена болезни распространялись, они могли пустить корни в ком угодно.

Мир внезапно стал гораздо небезопаснее. И на этот раз внешней угрозой был не демон, не бог, не яд и не грязный воздух. Нас преследовало нечто извне, выжидающее момента, чтобы наброситься и оборвать нашу жизнь, – нечто, чего мы не могли видеть.

После почти 2000 лет затишья модель болезни как явления начала постепенно возвращаться.