«Черная смерть» отступила. Вторая пандемия не закончилась (вспышки продолжались еще два столетия), но непосредственный кризис миновал. Однако последние 30 лет англичане гибли в нескончаемой гражданской войне между двумя королевскими домами Ланкастеров и Йорков. Жестокая битва при Босфорте закончилась тем, что Ричард III лежал на траве мертвым с отрубленным затылком, а Генрих Тюдор одержал победу. Он триумфально повел своих солдат из Босфорта в Лондон, а вместе с ними и необычный вирус.

«Тогда это была новая болезнь, – писал философ и энтузиаст естествознания Фрэнсис Бэкон, – потливая горячка».

«Это была заразная лихорадка, но… без карбункулов, пурпурных или сине-багровых пятен или чего-то подобного… один лишь зловредный пар проникал к сердцу и захватывал жизненные силы, что побуждало природу вывести его наружу обильным потоотделением… Бесчисленное множество людей внезапно умерло от нее» [1.]

Потливая горячка была совершенно новым и загадочным недугом, сопровождавшимся паникой, которую вызывает любая новая болезнь. Она пронеслась по Англии, словно зловещий ветер. Кто-то «немедленно умирал» от нее, стоило только открыть окно, писал врач Джон Кайус:

«Некоторые умирали, играя с детьми у порога, кто-то умирал за час, многих она губила за два… Она забирала людей так, как находила: кого-то во сне, кого-то бодрствующим, кого-то в веселье, кого-то в печали, кого-то на голодный желудок, кого-то сытым, кого-то занятым, кого-то праздным, а в одном доме иногда всех сразу» 2.

Подобно испанскому гриппу, появившемуся 500 лет спустя, эта загадочная болезнь была особенно смертоносна для крепких мужчин в расцвете лет. Жертвы внезапно сваливались с высокой температурой и обильным потоотделением, болью в спине, суставах и животе, неутолимой жаждой, нерегулярным сердцебиением и истощением. Многие в итоге умирали.

Потливая горячка повторялась еще четыре раза с нерегулярными интервалами: в 1508, 1517, 1528 и затем 1551 году. Последнюю волну болезни ее современник Рафаэль Холиншед описал как «настолько острую и смертоносную, что подобного не было в памяти ни одного человека до этого времени». 24 часа могли подвести итог истории: после появления симптомов больному часто оставалось жить меньше суток. Иногда смерть наступала уже через четыре-пять часов после первого приступа потоотделения. Эта болезнь была настолько ужасающей и заразной, что молитва о защите от нее была включена в английскую Книгу общих молитв: люди просили об избавлении от «великого смертоносного пота» во имя Христа, молившегося на Елеонской горе, «обильно потея» 3.

А затем, после 1551 года, потливая горячка полностью исчезла.

Эпидемия потливой горячки до сих пор остается загадкой. Предлагались разные варианты: энтеровирус, грибковый токсин, арбовирус, штамм гриппа. Но мы никогда не узнаем наверняка.

Еще больше интригует название, под которым болезнь была известна в то время: sudor anglicus, английский пот 4.

В многочисленных описаниях пяти вспышек прослеживается общая нить: эпидемия коснулась только англичан. «Погибло мало чужеземцев, – писал венецианский посол в Лондоне в 1517 году, – но огромное число местных». Английский пот так и не распространился на Ирландию, Шотландию или Уэльс. Когда он появился в Кале, французском порту, контролируемом Англией, французы остались невредимыми, в отличие от заболевших англичан.

Только однажды, как утверждают современники, жертвами болезни стали не только англичане. Это случилось, когда корабль прибыл в немецкий Гамбург и вызвал вспышку, унесшую жизни тысяч жителей Германии и Швейцарии. Даже тогда болезнь продолжали называть английским потом, и вспышку связывали со стоянкой корабля в Англии 5.

Оглядываясь назад, кажется вероятным, что экипаж подхватил болезнь (чем бы они ни была) на предыдущей стоянке в Северной Германии. Однако английский пот оставался английским даже унеся жизни нескольких швейцарцев и немцев, потому что это была, по сути, английская болезнь, переносимая английскими телами и укоренившаяся в английской сельской местности.

Мы верили, что причина заболевания кроется в месте жительства. Это убеждение легло в основу эпохи колонизации.

Север и Юг Соединенных Штатов могут послужить нам для этого наглядным примером.

* * *

Ричарду Фреторну было 12 лет.

Вокруг умирали его товарищи. Некоторые хватались за животы и стонали от боли. Их губы пересохли и шелушились. Они бегали в уборную, пока не ослабевали настолько, что уже не могли ходить, а затем лежали неподвижно в кровавой диарее, пока не переставали дышать. Другие ходили все медленнее, их колени и локти опухали и болели, а под кожей образовывались странные синяки. Раны появлялись и не заживали. Язык и десны кровоточили. Иногда они выплевывали зуб в ладонь, вытирая розовую пену с губ.

Новый дом убивал их.

Ричард – мальчик из Восточного Лондона. Он получил всеобъемлющее образование в церковной школе, поэтому был необычайно грамотным для ребенка своего времени, но его семья оказалась в затруднительном положении. Вынужденные обратиться к своему приходу за помощью бедным, родители могли предложить взамен только маленького Ричарда. Приход продал ребенка в качестве наемного слуги губернатору Мартинс-Хандреда – обширного нового поселения на берегах реки Джеймс в недавно основанной британской колонии Виргиния.

После шести недель мучительного путешествия по воде Ричард и группа других наемных рабочих прибыли в Виргинию как раз перед Рождеством 1621 года. Еды было мало. Ричард выживал на чашке кукурузной муки в день, проводя длинные холодные зимние ночи в рваной и изношенной одежде. Поухатаны[15], вытесненные с их давних земель английскими поселенцами, постоянно нападали на их поселение.

Но хуже всего были постоянные болезни. «Цинга и кровавый понос убивают нас, новоиспеченных виргинцев, – написал он должностному лицу лондонского прихода, который продал его в найм. – Прошу, сжальтесь надо мной». Приход проигнорировал его мольбы о выкупе и возвращении в Англию, и вскоре после этого Ричард отправил еще одно отчаянное письмо своим родителям:

«Я, ваше дитя, нахожусь в крайне тяжелом положении по причине здешней природы. Она такова, что вызывает множество болезней, которые делают тело истощенным и слабым, и в болезни здесь нет ничего, что могло бы принести облегчение… Если вы любите меня, выкупите меня поскорее, о чем я вас прошу и умоляю… Ради Бога, сжальтесь надо мной» 6.

* * *

К тому времени, как это письмо пришло в Лондон, мальчик уже умер.

Кровавый понос – это симптом дизентерии, вызванной антисанитарией и грязной водой в новой колонии. Причина цинги же крылась в медицинской рекомендации избегать фруктов и овощей, выращенных в жарком и влажном климате, таком как в Виргинии. Однако для англичан причины болезни были именно в местной природе.

Новый Свет был конституционно непригоден для английских тел.

Гиппократовское убеждение, что некоторые организмы процветают в одних местах и испытывают отвращение к другим, уже привело к заселению недавно открытого континента к югу от Виргинии. Бесстрашными европейскими исследователями эпохи Великих географических открытий, возможно, двигало простое любопытство, но государства, снабжавшие их деньгами, кораблями и людьми, были гораздо больше заинтересованы в колонизации. Они придавали первостепенное значение поиску мест, подобных их родине, где земля не будет вызывать болезни у жителей колоний, а аванпосты смогут процветать.

Прибыв в Новый Свет в 1492 году, Колумб обнаружил климат, очень похожий на климат его родной Испании[16]. Испанцы, как отмечает колонист-священник XVI века Бартоломе де лас Касас, считали свои тела горячими – «свирепыми и холерическими»[17], выражаясь словами Гиппократа. Колумб намеренно двигался не только на запад, но и на юг, к теплым землям, не просто гостеприимным для жарких холериков, но обещавшим возможность добычи природных ресурсов, которые, согласно теории Гиппократа, подпитывались более интенсивным солнечным теплом. Золото и перец возглавляли список 7.

Испанцев слегка озадачивало то, что коренные жители новой земли оказались менее агрессивными, а более спокойными, миролюбивыми и флегматичными, хотя температура в их месте жительства казалась холерической. Однако гиппократовское объяснение пришло само собой: южноамериканские индейские племена были «холоднее», или флегматичнее, потому что ели холодную пищу: «корни, травы, все, что дает земля, и рыбу». Испанцы же питались красным вином, пшеничным хлебом и мясом. Местная кукуруза считалась холодной культурой, и испанцы избегали ее, опасаясь, что она сделает их «влажными и прохладными», как коренных жителей, или, что еще хуже, как женщин. Поэтому испанские поселенцы занялись выращиванием жарких культур, которые бы поддерживали их тела холерическими. Они нашли золото и перец и гордились тем, что легко приспособились к этой новой земле (и доминировали над «холодными» коренными жителями) 8.

Англичане, напротив, искали умеренные температуры, лучше подходившие их телам.

Первые колонисты Виргинии, прибывшие в Джеймстаун весной 1607 года, оказались в восторге от этого приятного зеленого места, напоминающего их родные земли. Но затем их застал врасплох последовавший очень жаркий и влажный сезон. Лето на юго-востоке Виргинии с температурой выше 30 °C и крайне душными ночами было невыносимым для одетых в шерсть англичан. Река, их единственный источник воды (колодцев тогда не рыли), стала склизкой и зловонной. Солоноватая вода накапливала солевые отложения в телах. Колонисты начали умирать, и их хоронили внутри наспех построенного форта, чтобы скрыть катастрофу от агрессивно настроенных индейцев. «Измученные голодом и болезнями, – писал лидер колонии капитан Джон Смит, – живые едва могли хоронить мертвых» 9.

Джеймстаун лишился двух третей своих жителей и выжил только благодаря неустанным усилиям Смита по обеспечению продовольствием оставшихся колонистов, а также его успехам в заключении союзов с поухатанами. Но в октябре 1609 года Смит случайно поджег пороховую сумку, висевшую у него на бедре, и получил сильные ожоги. Вернувшись в Англию на лечение, он узнал, что колонисты составили против него лист жалоб. Авторитарная позиция Смита, включая требование обязательной работы для всех колонистов, нажила ему врагов 10.

Вопреки всему Смит выжил, хотя боль и шрамы в области правого бока и паха беспокоили его всю оставшуюся жизнь. Однако его негодование по поводу отношения к нему колонистов не утихало. В 1614 году, отчаянно желая вернуться в Новый Свет, он возглавил исследовательскую экспедицию вдоль побережья того, что тогда называлось Северной Виргинией (современный Мэн), и создал карты ранее неизведанной береговой линии. Он же придумал название для Северной Виргинии: Новая Англия.

Продолжая таить злобу на Джеймстаун, Смит хотел, чтобы его жители знали: его Новая Англия гораздо больше подходила телам английских поселенцев, чем влажные и жаркие земли Виргинии. На новых картах он обозначил «прекрасную гавань, хорошую землю», где «не было нужды ни в чем, кроме как в предприимчивых людях». Пять лет спустя пилигримы, отплывающие из Плимута, использовали его карты и направились к этой гавани, которую назвали Новым Плимутом в честь их пункта отправления. Как писал священник из Массачусетса Фрэнсис Хиггинсон, «в мире вряд ли можно найти более здоровое место, наилучше подходящее нашим английским телам». Заселение Новой Англии резко контрастировало с растущими тревогами колонистов Виргинии в те же десятилетия по поводу того, что новый дом, по гиппократовским стандартам, убивает их 11.

Постоянные смерти в Виргинии подпитывали текущую английскую политику: состоятельных и умелых колонистов направляли в Новую Англию, а не в южные колонии. Как объяснил Фердинандо Горджес, военный губернатор английского порта Плимута, Новая Англия в конце концов «больше подходит природе нашего народа, который не находит ни утешения в холодном климате, ни здоровья в жарком». Жара южных колоний, добавил английский флотоводец Кристофер Карлейл, была «оскорбительна для наших тел, неспособных процветать в сухой палящей жаре, более естественной для испанцев» 12.

Растущее убеждение в том, что южные колонии расположены на землях, которые неизбежно приведут англичан к болезням, привело к тому, что они стали местом ссылки для осужденных преступников, бедняков и неудачников. Всех неблагополучных могли отправить в этот природный водоворот.

В результате этих ссылок здоровее становилась сама Англия. Не кто-нибудь, а сам настоятель собора Святого Павла Джон Донн призвал Виргинскую компанию (коммерческое предприятие, поддерживающее колонию Джеймстаун) продолжать отправлять определенные типы колонистов на юг. Донн признавал, что в Виргинии не было «ни легкости, ни изобилия; ничего, вообще ничего». Однако Лондон столкнулся с кризисом перенаселенности. Во времена правления Елизаветы население города резко возросло (оно увеличилось в четыре раза в период с 1550 по 1700 год) и этот всплеск сопровождался стремительным ростом преступности, бедности и бездомности. Сироты скитались по улицам, а трущобы грозили расползтись на благополучные районы 13.

Донн проповедовал, что тело Лондона вышло из равновесия из-за преобладания дурных гуморов. Их нужно было погрузить на корабли и отправить в Новый Свет, чтобы очистить Англию и одновременно снабдить рабочей силой жаркую и опасную колонию. Виргиния «очистит улицы и вымоет ваши двери от праздных людей и их детей, и даст им работу… [Колония] – это не только селезенка, выводящая дурные жидкости из тела, но и печень, вырабатывающая хорошую кровь» 14.

Многим колонистам на Юге не нравилось, что их называют «селезенкой» и «печенью». «Это позорное и недостойное дело, – писал Фрэнсис Бэкон в 1625 году, – заселять новые земли отбросами общества и осужденными преступниками».

В 1670 году ассамблея Виргинии приняла закон, запрещающий в будущем отправлять сюда на кораблях каторжников и преступников, однако он был отменен королевским указом. До окончания войны за независимость не только Виргиния, но и другие восемь английских колоний, расположенных за пределами Новой Англии, в основном зависели в своем выживании от беднейших переселенцев и каторжного труда. Это на многие поколения сформировало образ американского Юга и отделило его от развивающегося Севера 15.

Другая причина крылась в зависимости Юга от табака.

Табак стал для Виргинии оздоровительным тоником, способом борьбы с землей: нечистотами, воздухом и водами, отравлявшими новоиспеченных виргинцев. В колониях на Барбадосе и окружающих тропических островах английские поселенцы изготавливали крепкие спиртные напитки и выращивали перец чили. И то и другое считалось «горячими продуктами», акклиматизировавшими английские тела к новой среде. Однако поселенцы Виргинии не могли компенсировать свои страдания этими продуктами. Перец, который прекрасно рос ближе к экватору, отказывался расти в Виргинии, а джеймстаунские колонисты с трудом налаживали производство спиртного: им не хватало ни умения, ни сырья (кукуруза, которая была в изобилии, не ферментировалась так же хорошо, как гораздо более редкий ячмень) 16.

Итак, в 1611 году 26-летний английский переселенец Джон Рольф (возможно, более известный как будущий муж Покахонтас) посадил семена табака (Nicotiana tabacum) в Джеймстауне.

Табак был неизвестен европейцам до их прибытия в Новый Свет. Однако коренные племена Северной Америки использовали в церемониальных целях местный сорт табака Nicotiana rustica, и европейские новоприбывшие считали, что это делало коренные народы здоровыми, потому что горячий и сухой табак уравновешивал влажную жару виргинского лета. Как заметил английский исследователь Томас Харриот, он «очищает организм от избытка флегмы и других отвратительных жидкостей» и защищает их от «многих тяжелых болезней, которыми мы часто страдаем в Англии» 17.

Однако этот сорт табака англичанам не нравился (как писал один из поселенцев Виргинии, он был «бедным и слабым, едким на вкус»), поэтому Рольф был полон решимости ввести в употребление более приятный сорт Nicotiana tabacum, выращиваемый испанскими поселенцами в Южной Америке. После нескольких дорогостоящих неудачных попыток ему наконец удалось получить первый урожай.

Спрос сразу же взлетел. Nicotiana tabacum вытеснила все остальное, став самой прибыльной культурой Юга.

На пуританском Севере табак рос плохо, и суровые поселенцы Новой Англии строго контролировали его курение. Бесполезный в холодном климате, на Юге табак изменил все. Его выращивание требовало интенсивного физического труда, что привело к ввозу сотен тысяч рабов-африканцев на американский Юг посредством Треугольной торговли[18]. Табак истощал почву с невиданной скоростью – для его выращивания требовалось все больше и больше акров земли, которые вырубались, засаживались, после чего оставались заброшенными и бесплодными. Табак приносил доход, но не делал ничего, чтобы кормить или питать тела людей и животных. Спустя 200 лет после того как семена Джона Рольфа упали на землю, Томас Джефферсон, владелец нескольких табачных полей и рабов, необходимых для выращивания, сказал, что табак – это «культура бесконечного страдания. Те, кто занят на этой работе, пребывают в постоянном состоянии напряжения, которое природа не в силах поддерживать. Они выращивают крайне мало еды, поэтому и люди, и животные на этих плантациях плохо питаются, а земля быстро истощается» 18.

Тем не менее Джефферсон продолжил выращивать табак. Отказ от него означал бы полную перестройку финансов в Монтичелло.

Кроме того, табак восстанавливал баланс гуморов в организме.

* * *

Мы можем отследить долгосрочное влияние теории Гиппократа на заселение каждой колонии на американском Севере или Юге вплоть до наших дней. Южные штаты до сих пор значительно беднее северных (так, в 2024 году медианный доход в Миссисипи составил 37 500 долларов, тогда как в Массачусетсе – 60 690 долларов). Сигареты продолжали рекламировать как полезные для здоровья вплоть до 1950-х годов, и внезапный спад выращивания табака после 1965 года подорвал экономику многих южных городов и округов. Порабощенные африканцы были двигателем южной экономики, и их потомки до сих пор страдают от значительного разрыва в благосостоянии с белым населением (мои собственные предки были бедными белыми фермерами, занимавшимися натуральным хозяйством, но они все же оставили мне в наследство ферму площадью 40 гектаров, и все мои соседи-фермеры тоже белые; в моем родном округе практически нет афроамериканских землевладельцев, имеющих во владении больше двух гектаров).

Мы могли бы провести подобное исследование в десятке колонизированных стран. Американские Север и Юг – лишь один пример. Колонизация изменила облик мира. И этот облик был сформирован не только надеждой на богатство, но и реалиями болезни, и прежде всего нашим желанием оставаться здоровыми.