После Гиппократа, в века доминирования медицины Галена, мы думали о болезнях по-другому. Боль в суставах, лихорадка, кашель, больное горло – все это можно было контролировать. Мы стремились к эукразии, меняли питание, отправлялись на море, в сельскую местность или горы, погружались в горячую или холодную воду (в зависимости от обстоятельств) и прибегали к кровопусканию. Мы следовали лучшим научным рекомендациям и часто находили облегчение.

И все же ничто не могло защитить нас от эпидемий.

Более 900 лет, практически тысячелетие, заключенное между двумя самыми смертоносными в истории вспышками бубонной чумы, эпидемические заболевания держали гиппократовские методы лечения в невыгодном положении. Почти тысячелетие медицинских трудов ясно дает понять: врачи того времени, используя инструменты для достижения равновесия, принципы наблюдения и эксперимента, а также лучшие практики прошлых веков, снова и снова оказывались потерянными и беспомощными.

«Никто не знал, что делать, – писал нотариус Габриэль де Мюсси в середине XIV века. – Все один за другим попадали под стрелу смерти… Я поражен и не могу продолжать. Куда ни повернись, везде смерть и скорбь. Рука Всевышнего наносит удары все с большей силой… Мы знаем, что все наши страдания – это справедливое возмездие за наши грехи» 1.

Первая смертельная эпидемия началась в 542 году.

В сырой, не по сезону холодный весенний день галера бросила якорь в византийской гавани, известной как Золотой Рог. Докеры немедленно окружили ее и приступили к разгрузке столь необходимого египетского зерна. Окруженный водой с трех сторон, Константинополь всегда испытывал трудности с выращиванием достаточного количества продовольствия для своего полумиллионного населения, и странная холодная и мрачная погода последних нескольких лет еще больше сократила урожай. Зерно из Египта кормило стариков и поддерживало жизнь детей.

Полные мешки тащили на склады, продавали с аукциона местным торговцам и возили на телегах по городу. Часть пшеницы очищали и перемалывали в белую муку, купить которую могли только богатые люди. Бедняки довольствовались грубо смолотым «грязным хлебом», в который добавляли отруби, рожь и ячмень. Животы наполнялись. Жизнь продолжалась 2.

Пока люди не стали шептаться.

Новая болезнь медленно распространялась по городу, следуя по пути той самой пшеницы. Внезапная лихорадка охватывала жертв, пока те работали, шли на рынок, ужинали или спали. Некоторые умирали почти сразу. Другие, казалось, выздоравливали, а потом замечали странные опухоли в подмышках и паху. Они становились все больше, пока больной не впадал в кому и умирал, или не бредил, а затем терял сознание. Остальные внезапно покрывались черными пустулами, каждая из которых была не больше чечевицы. Все они умирали 3.

Сначала каждый день погибали десятки людей, затем сотни, а потом и тысячи. В разгар эпидемии 10 000 детей и взрослых скончались за один день. Византийский историк Прокопий, переживший эпидемию, сообщает нам, что не было никакого очевидного объяснения смертям, эффективного лечения и, что самое важное, гиппократовского анализа, который имел бы хоть какой-то смысл. Воздух, местность и вода не имели значения. Он пишет:

«Ибо она поразила не определенную часть света, не постигла лишь определенных людей и не ограничилась конкретным временем года, чтобы по этим обстоятельствам представлялось возможным найти неявное объяснение ее причины… [Она] поражала одних летом, других зимой, а третьих в другие времена года… Некоторым помогало купание, другим оно в той же степени вредило. Из тех, кто не получал лечения, многие умерли, но некоторые спаслись вопреки здравому смыслу» 4.

Умерло так много людей, что выжившие стали помещать тела в существующие гробницы и могилы. После этого трупы стали наваливать на лодки и сбрасывать в море (чаще всего их приносило назад к берегу, где они кучами разлагались на песке). Император Юстиниан приказал сорвать верхушки с укрепленных городских башен и сбрасывать мертвых в эти импровизированные мавзолеи. Эпископ-историк Иоанн Эфесский видел эти башни своими глазами. Когда они начали заполняться «благородными мужами и женами, стариками и старухами, юношами и девушками, девочками и младенцами», тела «утрамбовывали ногами и растаптывали, словно испорченный виноград», разрывая их и погружая в гниющую массу внизу 5.

Теперь мы знаем, что причиной эпидемии чумы 542 года была чумная палочка (Yersinia pestis), которая, по-видимому, попала в Константинополь из египетских портов Александрии и Пелузия и обнаружила там голодное многочисленное население. Современники не знали, что пасмурное и холодное лето на протяжении нескольких прошлых лет было вызвано суперизвержением Кракатау в 535 году, в ходе которого в воздух было выброшено столько пепла, что температура упала по всему миру. Необычный для этого времени года холод не только сократил урожай зерновых, но и создал идеальные условия для распространения блох, переносивших инфекционные бактерии.

Однако Иоанн Эфесский ничего об этом не знал, и его образы были основаны на увиденном. Ни наука Гиппократа, ни медицина Галена, ни какое-либо светское физическое объяснение не могло обосновать эту бойню. Ни тип телосложения, ни род деятельности, ни местность, ни питание, ни воды или воздух не могли объяснить эти смерти. Эти тела (юноши, девушки, младенцы) были выжаты в «давильне ярости гнева Божьего». Демонов видели таящимися в тенях Константинополя. Скользкие безголовые фигуры заполонили море вокруг города. Идя домой по улицам, можно было услышать бестелесный голос, шепчущий на ухо, что смерть близко, и понять, что вы обречены. Зло преследовало Византийскую империю, и никакая земная медицина не могла его изгнать 6.

А потом это случилось снова, чуть дальше к западу.

Осень 589 года. Погода снова изменилась. На памяти живущих осень в римском мире (тихо опадающие листья, белый налет на морозостойкой зелени в саду, легкий иней на спинах овец) никогда не была такой суровой. Проливные дожди обрушились на Италию. На севере река Адидже вышла из берегов, смыв защитные стены между водами и Вероной, дома и магазины. В Риме Тибр вышел из берегов, и его уровень продолжал подниматься, пока вода не перелилась через стену на восточном берегу. Это была стена Аврелиана высотой восемь метров, предназначенная для защиты 200 гектаров домов, храмов и правительственных учреждений на Марсовом поле. Крокодилы плавали по дворам священных зданий. Водяные змеи ползали по кухням и спальням. Парки разрушились. Зернохранилища были уничтожены, как и зимние запасы зерна. Переулки превратились в грязные канавы. Мертвые лягушки и ящерицы скапливались на тихих пригородных улицах 7.

Спустя десятилетия наводнение 589 года обрело мифические масштабы: оно было предзнаменованием грядущего суда. Однако для людей в 589 году катастрофа постепенно уступила место нормальной жизни. Необычная череда штормов закончилась. Вода отступила, небо прояснилось. Вернулись привычные осенние дни. Все занялись подготовкой к зиме: сбором дров, запасом консервации, разделкой свиней, уходом за овцами и козами перед окотом.

Все, казалось, идет благополучно, пока болезнь, витавшая над сырой землей, снова не нанесла удар.

Все началось в 590 году. Больные умирали толпами, иногда в течение нескольких часов после появления первых симптомов. И снова никакое лечение не помогало. По мере роста числа смертей Григорий (позднее названный Великим) предложил провести процессию покаяния, чтобы остановить «бич Божий» и вернуть городу здоровье. Семь групп монахов, монахинь, детей и благочестивых мирян торжественно прошли по улицам к базилике Санта-Мария-Маджоре, неся мощи, а также распевая покаянные псалмы и молитву «Господи, помилуй», в надежде отвратить гнев Божий.

Во время самой процессии 80 кающихся умерли от чумы 8.

Болезни 542–590 годов стали первой фазой первой известной нам масштабной эпидемии. Сейчас мы называем ее первой пандемией чумы.

В течение целых 200 лет волны чумы бушевали, затихали и снова возникали во многих странах. Болезнь принимала три ужасные формы. Наиболее распространенная бубонная чума начиналась с гриппоподобных симптомов: жар, рвота и боль в теле. За ними следовало увеличение лимфатических узлов в подмышках и паху. Из маленьких твердых зерен они вырастали до размеров яиц и были чрезвычайно болезненными. Иногда они разрывались и источали черный гной. Легочная чума поражала не лимфатические узлы, а легкие, быстро превращая их в неподвижные пластины. Септическая чума, более редкая форма, проникала в кровоток, распространяясь по организму и нарушая свертываемость крови, в результате чего она скапливалась в коже и желудке. Больные задыхались и умирали, когда их легкие наполнялись кровью.

Большая часть населения мира не имела иммунитета и не могла сопротивляться этой новой болезни. Кроме того, люди обнаружили, что тщательно разработанные рекомендации прошлых веков здесь совершенно бесполезны 9.

Жители Средневековья знали, что контакт с больным человеком увеличивает риск заболевания, хоть и не понимали почему. Однако чума нарушила эти правила. Она следовала по торговым путям так, как не делала ни одна предыдущая эпидемия, оставаясь совершенно незаметной. Теперь нам известно, что крысы, переносившие блох-распространителей чумы, прятались на кораблях, в зернохранилищах и везде, где находили пристанище. Но испуганным жертвам казалось, что болезнь распространялась бесследно, появляясь тут и там, словно по волшебству. Когда прибывал корабль, караван или повозка, никто не был болен, и вдруг появлялся демон.

Кроме того, казалось, что чума имела бесконечное разнообразие симптомов и непредсказуемый ход развития. Некоторые жертвы умирали мгновенно. Исидор Севильский писал: «Не хватает времени даже надеяться на жизнь или смерть. Слабость наступает внезапно, одновременно принося смерть». Другим пациентам постепенно становилось хуже, и они умирали неделями. Кто-то переносил болезнь в легкой форме и выздоравливал, а кому-то становилось лучше, но несколько дней спустя он внезапно падал замертво.

У пациентов могла быть лихорадка, кровавая рвота, пустулы, кататония или бред – все сразу или, напротив, только что-то одно 10.

Этим чума отличалась от любой другой болезни.

До этого момента самой страшной эпидемической болезнью, известной человечеству, была натуральная оспа. Беспощадная инфекция, но развитие ее симптомов было хорошо изучено. Оспа пугала, но не озадачивала. Гиппократовское лечение, направленное на «выведение» симптомов с потом (больного укутывали в одеяло, а комнату нагревали, чтобы избыточное тепло, вызывающее пустулы, «выводило испорченные гуморы» из организма) считалось стандартом. Хотя сейчас мы знаем, что это лечение не работало, смертность от оспы составляла около 30 %, так что «потовую терапию» можно было считать хотя бы частично эффективной 11.

Чума была одновременно более загадочной и ужасающей, чем хорошо известная натуральная оспа. Что бы врачи ни пробовали, пациенты умирали. Точные цифры неизвестны, но по более поздним волнам чумной палочки мы знаем, что смертность от бубонной формы доходила до 70 %, легочная чума убивала 95 % заболевших, а септическая форма (хоть и менее распространенная) уносила жизнь 100 % несчастных 12.

Это был переломный момент. Все, что человечество узнало о медицине в предыдущем тысячелетии, оказалось бесполезным. «Страдания приходили без предупреждения, – заключил Прокопий, – и выздоровление не было связано с внешней причиной». Скорость, внезапность и явное отличие этой болезни от других могли иметь только одно объяснение: она «следовала воле Того, кто принес болезнь в мир» 13.

* * *

Спустя 70 лет после того как первая пандемия начала свое неумолимое шествие по миру, у молодого араба по имени Мухаммед произошло видение: он был призван к поклонению единому истинному Богу и к жизни в праведности и благочестии.

Его первыми последователи были только семья и домочадцы, но по мере того как его видение развивалось в сторону богословия, он проповедовал своим соплеменникам, а затем и другим арабским племенам. У него появились последователи. Их число росло, и они оказались втянутыми в постоянный конфликт с окружающими народами.

Мухаммед сам ничего не писал, но его изречения (хадисы) были записаны его последователями и позднее организованы в сборники божественных откровений (сур). В какой-то момент на протяжении десятилетий сражений и пандемий, лежавших между первым его видением и смертью, он воскликнул в отчаянии: «Бегство от чумы подобно бегству с поля боя во время наступления войск» 14.

Хадисы отличаются тем, что их практически невозможно связать с конкретным историческим событием, ситуацией или группой лиц, поэтому мы точно не знаем, почему Пророк издал этот указ. После его смерти в 632 году, когда новые волны бубонной чумы свирепствовали в Сирии, мусульманские священнослужители, ученые и военные непрестанно спорили о намерении Пророка.

Умар ибн аль-Хаттаб, тесть Мухаммеда и его преемник на посту лидера правоверных, тактично отступил в этой борьбе, давая понять, что вполне допустимо бежать от врага, если конечный пункт этого бегства – другой враг, с которым необходимо сразиться (после того как 25 000 солдат его армии умерли от чумы в Амвасе в 639 году, «Умар был достаточно прагматичен, чтобы переместить их в более благоприятный для здоровья климат»). Однако другие лидеры настаивали на том, что смерть от чумы – благословенное мученичество, которое следует принять, вместо того чтобы бежать от него. Это дошло до такой степени, что «командующий самого Умара в Амвасе отказался подчиниться прямому приказу покинуть город, заявив, что такой поступок станет бегством от повеления Аллаха» 15.

Чума прожигала себе путь через зарождающуюся исламскую империю. Басра, крупный армейский гарнизон, порт и университетский город, пострадал, пожалуй, больше остальных. Пока остальная Сирия сталкивалась с волнами чумы каждые 10–15 лет, Басру они накрывали почти в два раза чаще, причем с такой свирепостью, что каждая вспышка получала собственное название: Жестокая чума 688 года, во время которой за три дня умерли более 21 000 горожан; Чума девушек 706 года, унесшая жизни огромного количества молодых женщин; Воронья чума 744 года, убившая еще тысячу людей 16.

В то же время исламское богословие превращалось в сложную и тонкую науку, а хадис о чуме стал центром серьезных богословских дебатов.

Возникали следующие вопросы. Аллах, как соглашались все исламские мыслители, всемогущ. Но если силы природы следуют естественным законам, разве они не действуют сами по себе, без божественного вмешательства? Разве научные принципы не противоречат всемогуществу Бога?

Во время первой пандемии группа исламских ученых, известная как мутазилиты, пыталась ответить на эти вопросы, утверждая, что все природные явления вызваны непосредственно божественной силой, даже если они следуют хорошо известным закономерностям. Богослов VIII века Абу Али аль-Джуббаи, обучавшийся в охваченной чумой Басре, резюмировал их позицию:

«Именно Бог создает в нас насыщение, когда мы едим… заставляет нас краснеть, когда нам стыдно… побуждает растения прорастать, когда их сеют, и создает ребенка, когда его родители вступают в половую связь… Он даже тот, кто вызывает случайную „смерть“… в человеке, убитом кем-то другим… Все это происходит регулярно, не по необходимости, а вследствие Божьей воли» 17.

Это учение о том, что всемогущее божество управляет даже мельчайшими действиями и реакциями, известно как окказионализм.

Окказионализм решил проблему хадиса. Когда чума обрушивалась на город, бежать было бессмысленно. То, заболеете вы или нет, не имело никакого отношения к вашему местоположению, потому что причинно-следственной связи между умирающими вокруг вас людьми и вашей собственной болезнью не было.

Бог мог послать вам болезнь, а мог и не послать – это было на Его усмотрение. Окказионализм объяснил случайный, необъяснимый ход пандемии, списав тысячи, миллионы смертей на волю Божью.

И это не малозначительное философское замечание – окказионализм все еще живет в наших умах.

«Не человек управляет всем, а Бог! Все на небе, в море и на земле подчиняется Его воле… [Ураган] Катрина был деянием Бога в отношении грешной и мятежной нации, предостережением всем, кто глупо и высокомерно считает, что Бога нет» 18.

Большинство жителей Запада не заимствовали напрямую этот вид практического частного окказионализма от мыслителей-мутазилитов. Он пришел через христианство, развившее свою версию богословия. Прокопий озвучил его зачаточную форму: необъяснимая болезнь, должно быть, напрямую послана Богом. Подобные окказионалистические концепции сильнее распространились с конца XIV века, отчасти потому, что христианские мыслители прочли труды арабских философов, но главным образом из-за чумы.

Одно из самых ранних проявлений христианского окказионализма можно найти в письме немецкого реформатора Мартина Лютера «Можно ли бежать от смертоносной чумы» (1527), написанного во время страшной вспышки бубонной чумы в Виттенберге. Чума, утверждает Лютер, ниспослана, чтобы испытать веру и любовь детей Божьих, которые должны оставаться (принимая надлежащие меры предосторожности), чтобы заботиться о ближних, ибо Бог одновременно и насылает чуму, и хранит от нее.

Христианский окказионализм достиг своего апогея в философских трудах XVII века (возможно, он ярче всего проявляется в работах французского священника Николя Мальбранша и философа Луи ла Форжа). Его господство было недолгим. Благоговение перед законами природы, характерное для Просвещения, оставляло мало места для постоянного божественного вмешательства в земные явления. Однако в богословских трудах и массовом сознании окказионализм сохранялся. Английский богослов Джонатан Эдвардс, заложивший основу значительной части американской религиозной практики, проповедовал, что Бог непрерывно творит Вселенную, так что ничто в ней не находится за пределами Его воли 19.

Перед лицом дарвиновской теории креационизм сохранился как наиболее распространенная форма окказионализма – не такая строгая, как представление Эдвардса о Божьем вмешательстве в каждое жизненное обстоятельство, но все же настаивающая на том, что только божественная причина способна объяснить современную форму Вселенной. Это, по сути, прямой путь от окказионализма, порожденного чумой, к отрицанию любых аспектов науки, которые вам не особо нравятся.

В качестве средневекового примера можно вспомнить Мартина Лютера. Не будучи любителем подчиняться земным авторитетам, Лютер (что ожидаемо) не симпатизировал врачам. Его собственный окказионализм – болезнь, посланная или предотвращенная Богом, – позволял ему отвергать медицинские предписания. В том же году, когда он написал письмо о чуме, Лютер обратился к своему другу Иоганну Агриколе, жена которого страдала неизвестным недугом:

«Ее болезнь… скорее душевная, чем телесная… Ее болезнь не для аптекарей (как их называют) и не для лечения мазями Гиппократа, а для постоянного прикладывания примочек в виде Писания и Слова Божьего. Ибо какое отношение имеет совесть к Гиппократу? Поэтому я бы предостерег вас от использования лекарств и порекомендовал бы силу Слова Божьего» 20.

Позднее, когда его собственные болезни стали множиться, а врачи (к которым он неохотно обращался) не могли принести ему облегчения, убеждение Лютера в том, что болезнь имеет духовную, а не физическую природу, лишь усилилось. В 1530 году он писал другому другу: «Не беспокойся обо мне, ибо я страдаю не от органической болезни и насмехаюсь над ангелом Сатаны, который так жестоко меня бьет». Бог, а не природа, приносил и излечивал болезни, поэтому он мог игнорировать рекомендации врачей. «Медицинская наука, – заключил он, – бессильна против всех этих недугов» 21.

В качестве современного примера, отражающего точку зрения Лютера, нам достаточно вспомнить пандемию COVID-19. «Мое личное убеждение в том, что я верю в Бога, – сказал пастор Дэн Саттервайт из церкви Пендлтон Лайтхаус в интервью The New York Times в 2020 году. – Если Бог хочет, чтобы я заболел ковидом, я заболею. Если он не хочет, чтобы я заболел ковидом, этого не произойдет». После того как первая волна пандемии начала спадать, церкви, библейские лагеря и христианские молодежные группы стали эпицентрами новых очагов заражения – отчасти потому, что проповеди и пение в закрытых помещениях (отличительная черта протестантского богослужения) оказались идеальными условиями для распространения вируса, но в основном по той причине, что многие протестантские христиане скептически относились к медицинским рекомендациям (вакцинация, ношение масок, избегание скоплений людей). Их жизни были во всемогущих руках Бога. «Иисус – моя вакцина» – гласили надписи на транспарантах на митинге в Гаррисберге, Пенсильвания, в мае 2020 года 22.

К тому же медицинские рекомендации постоянно менялись, а люди продолжали умирать в отделениях интенсивной терапии, несмотря на самые отчаянные попытки их спасти. Для многих упование на волю Божью имело не меньше смысла, чем следование ошибочным научным рекомендациям.

Какими бы обоснованными ни были объяснения врачей, если медицина не может спасти вашу жизнь, вы наверняка вернетесь к божественному – или магическому мышлению, его нерелигиозному аналогу. Напуганные жители Константинополя скупали обереги и амулеты. Напуганные люди в 2020 году возлагали надежды на водку, фирменную зубную пасту Алекса Джонса, коллоидное серебро, отбеливатель и гидроксихлорохин.

В VI веке чума бросила успешный вызов зарождающемуся секуляризму естественных наук. Волны эпидемических заболеваний повторно бросали этот вызов в последующие века. Окказионализм начался с попытки объяснить загадочные и ужасающие смерти, но придал силу и стойкость вере в божественное и иррациональное – вере, которая до сих пор распространяется на политику, стихийные бедствия и повседневную жизнь.