Глава 8

Стук зубов о край толстого граненого стакана раздался в полумраке комнаты слишком резко. Вода выплеснулась на свежие, прокипяченные вчера горничными простыни, оставив темное, быстро расползающееся пятно. Я перехватила стакан левой рукой, а правой жестко, по-медицински зафиксировала дрожащий затылок Авроры, не давая ей поперхнуться.

Девушка билась в жесточайшем приступе паники. Ее глаза были широко распахнуты, но зрачки, расширенные до состояния черных блюдец, совершенно не реагировали на тусклый свет прикроватного электрического ночника. Она смотрела сквозь меня, застряв в липком, удушливом мороке своего персонального ада. Психологическая плотина, которую я так старательно выстраивала последние сутки, рухнула под натиском подсознания.

- Нет, пожалуйста, - хрипела княжна, мотая головой из стороны в сторону. Крупная испарина покрыла ее землисто-серое лицо, склеивая тонкие пряди волос. Пальцы с побелевшими костяшками судорожно комкали край одеяла. - Горькое вино... Я не хочу... Сладкий дым, от него так тошнит...

Я отставила стакан на тумбочку и подалась вперед, вслушиваясь в каждое оброненное ею слово. Мой мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренной хирургии и реанимации, привык вычленять крупицы ценного анамнеза даже из бессвязного бреда пациентов, отходящих от тяжелого наркоза.

- Дышите, Аврора, - мой баритон звучал низко, размеренно, как тяжелый метроном. Я положила ладони на ее напряженные плечи, давая физическую точку опоры. - Вы в безопасности. Здесь никого нет. Слушайте мой голос.

Но она не слышала. Приступ развивался по нарастающей.

- Тяжелый камень, - ее голос сорвался на жалкий, надорванный скулеж. Она инстинктивно попыталась сжаться в комок, подтягивая худые колени к груди. - Царапает кожу... Ноги ватные. Руки как чужие, не могу поднять... Не могу оттолкнуть... Боже, я не могу пошевелиться!

Пазл в моей голове сложился с пугающей, тошнотворной ясностью. Окончательный диагноз не оставлял камня на камне от иллюзий. Никакого тайного, глупого романа с трагическим финалом не было и в помине. Никакого грехопадения по неопытности или пылкой юношеской страсти, о которых так любят судачить в столичных салонах. Восемнадцатилетнюю девочку банально, расчетливо и очень жестоко опоили.

Симптоматика, которую она сейчас выдавала через прорывающиеся сквозь шок воспоминания, была классической для криминальной токсикологии. Парализующая слабость в конечностях, неспособность сопротивляться при сохранении обрывков ясного сознания, специфическая горечь напитка, которую преступник не смог замаскировать даже густым, сладким сигарным дымом в комнате. Хлоралгидрат. Или высокая, ювелирно рассчитанная концентрация экстракта опия, смешанная с крепким алкоголем.

Я опустила взгляд на живот княжны и глухо выругалась сквозь зубы. То, чего я боялась больше всего, произошло. От переживаемого во сне ужаса матка Авроры снова пришла в состояние жесточайшего гипертонуса. Мышцы окаменели, превратившись в монолит, перекрывая доступ кислорода плоду. Если этот спазм не снять в ближайшие пару часов, давление в сосудах спровоцирует преждевременную отслойку плаценты. И тогда - обильное внутреннее кровотечение и смерть.

Медицинские запасы лощеного доктора Добротнова, которые он по моему требованию доставил вчера, здесь были бесполезны. Магнезия, которую мы вливали пациентке, давала лишь временный эффект. Она блокировала рецепторы, но не могла пробить такую мощную, глубинную психосоматическую броню. Мне нужны были сильные, специфические спазмолитики. Настойка белладонны, экстракт красавки - алкалоиды, способные прицельно расслабить гладкую мускулатуру на грани токсического шока. В официальных, чистеньких аптеках Златограда такие препараты продавали только по строгим рецептам, под подпись известных хирургов и в мизерных, смешных дозах.

Но я знала, где взять концентрат.

Если Аврору опоили сложным, многокомпонентным составом, то кто-то в столице должен был этот состав изготовить и продать преступнику. Прежняя Зоя-шарлатанка, чье тело мне досталось в нагрузку к этой жизни, промышляла далеко не только криминальными абортами. Ее память, словно открывшийся пыльный архив, услужливо подкинула мне образы темных, плотно закупоренных воском стеклянных пузырьков, спрятанных глубоко под кирпичами кривобокой печи в лачуге Заречья. Моя предшественница знала "черный рынок" фармакопеи от и до. И там же, в этом же пыльном тайнике, она прятала свой гроссбух - зашифрованные записи о том, кто, когда и за какие суммы покупал у нее подобные "деликатные" вещи.

Решение созрело мгновенно. Мне нужно было срочно попасть в трущобы.

Утро началось без лирических отступлений. Накачав Аврору легким валериановым отваром и убедившись, что она забылась тревожным, но ровным сном, я оставила у ее постели самую толково выглядящую горничную и вернулась в свою тесную комнату.

Быстрое умывание ледяной водой из медного кувшина окончательно прогнало остатки ночного адреналина. В мутном стекле зеркала над тазом отразилось чужое бледное лицо с заострившимися скулами и пожелтевшим, сходящим кровоподтеком на подбородке. Физиология брала свое. Третьи сутки после избиения на брусчатке - самое паршивое, кризисное время для организма. Под грубым серым сукном платья тело превратилось в один сплошной, пульсирующий очаг воспаления. Отбитые кованым сапогом конвоира ребра ныли тупой, изматывающей болью при каждом глубоком вдохе, заставляя дышать мелко, ключицами. На разодранных коленях образовались плотные, жесткие струпы, которые нещадно стягивали кожу и грозили треснуть до крови, стоило мне неосторожно согнуть ногу.

Я не стала жалеть себя. Жалость не лечит переломы. В прошлой жизни я проводила многочасовые экстренные операции с температурой под сорок или почечной коликой, глуша боль лошадиными дозами современных анальгетиков. Сейчас анальгетиков у меня не было, поэтому я просто стиснула зубы до скрипа эмали и заставила себя выпрямить спину.

В дверь коротко, почти робко постучали. Старшая экономка Аграфена, намертво усвоившая урок с карболкой и угрозой подвалов Канцелярии, теперь вела себя тише воды. Она молча, не поднимая глаз, поставила на деревянный стол поднос с глубокой тарелкой горячей, густой овсяной каши, щедрым куском отварного мяса и чашкой крепкого черного чая. Я съела всё до последней крошки, механически, словно закидывая уголь в топку, пережевывая пищу. Мне нужен был белок для восстановления поврежденных тканей. Сегодня предстоит тяжелый день, и падать в гипогликемический обморок в мои планы категорически не входило.

Закончив с завтраком, я поправила глухой воротник платья и решительным шагом направилась в правое крыло особняка - туда, где располагались личные покои хозяина острова. Охрана в темных коридорах смотрела на меня хмуро, инстинктивно подбираясь, но никто не посмел преградить путь женщине, которой князь публично передал власть над медициной в этом доме.

Я не стала топтаться у массивных дубовых дверей кабинета. Просто нажала на медную ручку и переступила порог.

Мстислав Патронов не предавался утренней меланхолии. Министр тайной полиции находился за своим широким рабочим столом. Безупречно выбритый, в темном, идеально сидящем жилете поверх белоснежной сорочки, он методично и быстро ставил жесткие резолюции на стопках агентурных донесений. В нагретом воздухе кабинета висел едва уловимый, смешанный аромат хорошего табака, дорогой оружейной смазки и свежих, едких чернил.

Он поднял на меня глаза. Черные, пронзительные, считывающие любую эмоцию вошедшего за долю секунды.

- Аврору изнасиловали, - ровным, лишенным театрального трагизма голосом произнесла я, останавливаясь у края его стола. - Никакой любви там не было. Девочку опоили тяжелым наркотическим раствором на основе хлорала или концентрированных опиатов.

Мстислав не вскочил с кресла. Не разбил в картинной ярости чернильницу. Лишь длинные пальцы, сжимавшие перьевую ручку, замерли на мгновение, а линия его квадратной челюсти напряглась так, что под светлой кожей перекатились жесткие бугры желваков.

- Откуда такие выводы? - его голос прозвучал обманчиво тихо, но в этой тишине лязгнул металл.

- Собрала анамнез во время ее ночной панической атаки, - я оперлась костяшками покрасневших от щелочи пальцев о столешницу, игнорируя саднящую боль в ребрах. - То, что она описывает в бреду - это стопроцентная реакция на парализующие токсины. Но хуже другое. Из-за психологического шока гипертонус вернулся. Ее матка сейчас тверже этого дерева. Если я не сниму спазм к вечеру, начнется кровотечение. Мне нужны экстракты белладонны высокой концентрации и алкалоиды. Срочно.

- Напиши список, - коротко бросил Мстислав, придвигая ко мне чистый лист казенной бумаги. - Мои люди поднимут с постели любого аптекаря в столице. Выломают двери, если потребуется.

- В столичных аптеках этого нет, ваша светлость, - я отрицательно качнула головой. - Такие концентрации запрещены к свободной продаже. Но они есть у меня. В лачуге Заречья. В тайнике под печью. И что еще важнее, князь, там лежит моя черновая тетрадь. Гроссбух. Тот, кто купил раствор для вашей сестры, почти наверняка обращался к местным подпольным химикам. В моих записях может быть его имя. Мне нужно поехать туда.

Мстислав медленно отложил ручку. Он откинулся на высокую спинку кожаного кресла, сложил руки домиком на груди и посмотрел на меня с холодным, расчетливым интересом стратега, оценивающего расстановку фигур на доске.

- Плохая идея, Зоя, - ровно произнес он. - Вчера вечером агентура доложила мне, что твоя лачуга была перевернута вверх дном. Ищейки Демида Лязгова сбили замки и вскрыли половицы. Они ищут тебя и то, чем ты их шантажировала. Дом под контролем.

Любая нормальная женщина девятнадцатого века на моем месте должна была бы испуганно ахнуть, осесть на стул и согласиться с авторитетом могущественного мужчины. Но мне было сорок пять. Я привыкла работать с закрытыми системами и кризисным управлением.

- Обыск - это отличная новость, князь, - я криво усмехнулась, не отводя взгляда. - Следователи мыслят шаблонами. Если они уже всё сломали и не нашли бумаг, они уверены, что дом пуст. Лезть туда во второй раз и ковыряться в грязи они не станут. А тайник они не нашли, гарантирую. Это не просто выпиленный кусок доски в полу. Там стоит скрытая механическая защелка. Нужно нажать на три определенных раскаленных кирпича в своде печи в правильной последовательности. Грубой силой эту кладку не взять, а секрета они не знают. Только я. И вы сами сказали - периметр под наблюдением ваших людей. Значит, мы пойдем по зачищенной территории.

Мы смотрели друг на друга в повисшей, звенящей тишине кабинета. Два абсолютно прагматичных, безжалостных в своей логике человека. Мстислав взвешивал риски. Отпустить свою единственную гарантию выживания сестры в город было смертельно опасно. Но возможность получить в руки документальные улики против Лязгова, своего главного врага, перевешивала чашу весов.

Он принял решение, как всегда, мгновенно. Использовать меня как наживку и ищейку одновременно.

- Жди здесь, - бросил князь и уверенно дернул бархатный шнур звонка у камина.

Спустя четверть часа экономка Аграфена внесла в кабинет одежду. Никаких изящных дамских плащей, нелепых шляпок с перьями или тонких перчаток для прогулок. Это была экипировка для грязной, скрытной работы. Широкая, тяжелая накидка из темно-серого сукна с глубоким капюшоном, способная надежно скрыть фигуру от пронизывающего ветра и чужих глаз, и пара прочных, растоптанных ботинок на плоской подошве, обильно смазанных дегтярной мазью от уличной влаги.

Я переобулась, с мрачным облегчением констатировав, что жесткая кожа не жмет, и накинула на плечи сукно плаща.

В этот момент от дубовых панелей у двери бесшумно отделилась тень. Мужчина, вошедший в кабинет так тихо, что я не услышала шагов, казался высеченным из серого гранита. Высокий, массивный, с абсолютно невыразительным, стертым лицом человека, которого физически невозможно запомнить в уличной толпе. На нем было просторное темное пальто, складки которого безошибочно выдавали наличие кобуры с тяжелым револьвером.

- Емельян, - Мстислав назвал имя так буднично, словно зачитывал рапорт. - Начальник моей личной охраны. Он пойдет с тобой.

Князь поднялся из-за стола. Он подошел ко мне вплотную. Запах табака и подавляющей, концентрированной власти ударил по обонянию. Мстислав смотрел прямо в мои глаза, но слова его предназначались не мне.

- Выйдете через угольный подвал, - ледяным, лишенным малейших человеческих эмоций тоном приказал он. - Если по пути к дому она попытается заговорить с городовым, подать любой знак прохожим или самовольно изменить маршрут... Если она сделает хоть один шаг в сторону от тебя, Емельян - стреляй ей в спину. Без предупреждения. На поражение. Мне не нужны сюрпризы в столице.

Никаких рыцарских клятв. Никакого показного мужского благородства. Это был сухой приказ министра, страхующего свои государственные инвестиции.

Я не стала оскорбленно задыхаться, кричать о поруганном доверии или заламывать руки. Системы безопасности работают именно так, и я глубоко уважала профессионалов, которые не оставляют слепых зон.

- Я поняла концепцию, ваша светлость, - сухо ответила я, натягивая капюшон глубже на лоб. - Не волнуйтесь. Я хочу вернуться к своей пациентке не меньше, чем вы хотите моего возвращения.

Мстислав едва заметно усмехнулся одними уголками губ, оценив мою железобетонную адекватность.

- Идите.

Емельян молча кивнул в сторону темного коридора. Мы спустились по узкой, винтовой каменной лестнице для прислуги, миновали пыльные складские помещения и оказались в глубоком подвале, где тяжело пахло угольной крошкой и речной сыростью. Начальник охраны провернул массивный ключ в неприметной железной двери, врезанной прямо в гранитный фундамент особняка.

Раздался глухой, скрежещущий звук. Металлическая створка подалась наружу. В лицо мне ударил ледяной, пронизывающий до костей ветер, пахнущий гниющей тиной, мазутом и мокрой брусчаткой. Остров выпускал нас в трущобы Златограда.